— Иди, если трухаешь, а я его сам. Отстегну лопатку — и амба!

— Не-е, товарищ ефрейтор, надо до начальства.

— Я сам себе начальник!

Пока Александра слышала лишь голоса. Голос того, кто хотел прибить немца, был басовитый, истеричный, а того, кто пытался образумить, — тонкий, почти писклявый. Создавалось впечатление, что спорят подросток и взрослый верзила.

— Иди! Я их, гадов фрицев, терпеть ненавижу. Война кончается, а еще ни одного не пришил. Счас…

— Ja, ja, ich bin Fritz! Woher wissen sie das? (Да, да, я Фритц! Откуда вы знаете?)

— Бросай его, гада! Бросай, кому сказал!

Стремительно выходя из аллеи, Александра услышала, как упало тело, и тут же ей открылась вся картина.

Замотанный в грязные бинты немец лежал недвижно, как кукла, а рядом стояли два госпитальных санитара — один громадный, толстый, а второй щуплый, маленький. Большой, с одутловатым, хотя еще и совсем молодым лицом, в пилотке, съехавшей с русых вихров на ухо, обалдело открыв рот, смотрел на Александру как на явление природы. Маленький был значительно старше, и явившаяся вдруг Александра, казалось, совсем не произвела на него никакого впечатления и не изменила его намерений: он продолжил деловито отстегивать от ремня острую саперную лопатку, хотя пальцы его и дрожали.

— Отставить! — звонко крикнула Александра, одним движением вынимая из мягкой кобуры грищуковский вальтер и автоматически снимая его с предохранителя.

— Тю, ты бачь, яка цаца! — вдруг переходя на украинский, басом произнес маленький чернявый санитар, и его возбужденно блестящие глаза смерили Александру с головы до ног презрительным взглядом. Он все-таки занес саперную лопатку над немцем.

В ту же секунду Александра выстрелила над головами санитаров и, сбитая пулей, ветка упала с куста орешника на землю, рядом с недвижным телом.

Большой глупо улыбнулся, а маленький так и замер с лопаткой над головой.

— Следующую пулю я пущу тебе в лоб! — дружелюбно проговорила Александра, подходя к месту действия.

Тут оба санитара разглядели, что перед ними офицер, и это окончательно их смутило. Маленький пристегнул пляшущими пальцами лопатку к своему ремню, а большой присел на корточки перед телом и стал его поднимать.

— Немчик, товарищ лейтенант, — пискляво сказал большой, — ранетый весь.

Да, это был вовсе и не немец, а немчик лет семнадцати, весь в сбившихся грязных бинтах — на голове, на руках, на ногах.

— Положи его, дай я осмотрю, — вполголоса велела Александра большому санитару. Но и маленький тут же подсуетился, умело помог бережно уложить раненого на землю.

Раненый был в сознании, его голубые, почти побелевшие от ужаса глаза смотрели на Александру не мигая, он хотел что-то вымолвить и не мог из-за спазмов в горле.

— Множественные осколочные ранения, — сказала Александра, — поверхностные…

— Да, это так, — неожиданно произнес за ее спиной скрипучий мужской голос.

Александра поднялась с корточек, обернулась.

Прямо перед ней стоял главный хирург госпиталя Александр Суренович Папиков.

— За носилками! — приказал Папиков санитарам, и те, не помня себя от счастья, кинулись исполнять приказание. — Вы стреляли?

— Пришлось. — Александра потупилась.

Немецкий юноша смотрел на них молча, но в глазах его затеплилась надежда.

— Я вас что-то не знаю, — сказал Папиков.

— Военфельдшер Александра Домбровская!

— С гражданки фельдшер?

— Так точно. Старшая операционная сестра Н-ского госпиталя.