Поглядел Иван Ефремович на беспамятного Адама и сказал Глафире Петровне:

— Парень из наших бойцов, а скорее из офицеров — глянь, руки без мозолей, без единого даже мозолика. А раздели его догола мои архаровцы, да разве они сознаются!.. Тебе же, Глаша, совет: определись с ним, нельзя быть человеку никем и звать никак.

— Приходил он ко мне в загс с молодайкой, а вспомнить ни имя, ни фамилию, хоть убей, не могу. Расписывала я его, Ваня, с законным браком… а все сгорело!

— Можешь не можешь, а определиться надо! — строго сказал Иван Ефремович и добавил шепотом, по-свойски: — Сама знаешь, сколько у нас… — Он не стал договаривать. Глафира Петровна поняла его без слов и вдруг хлопнула себя по лбу и выкрикнула:

— Да то братка мой, Леха!

— Ладно, артистка! — засмеялся Иван Ефремович, и его карие близко посаженные глаза, про которые острая на язык Глафира говорила, что у него "глаза кучкой", лукаво блеснули. — Братка так братка. Пойду, а то твой внучонок Ванек не удержит под уздцы мою горячую кобыленку и ускачет она вместе с таратайкой.

На одиннадцатый день Адам приоткрыл глаза и долго смотрел в одну точку — на розовый клюв лебедя на прикроватном коврике. Посмотрел, посмотрел и опять смежил веки еще на сутки. Зато у него восстановился глотательный рефлекс, и его стали подкармливать бульоном. Для бульона Катерина зарубила одну из трех куриц, которыми была богата их семья.

— Ничего, — вздохнула по этому поводу Глафира Петровна, — куры у нас будут, главное — парня выходить.

Еще месяц Адам пребывал в пограничном сумеречном состоянии, когда стали пробиваться в его сознание какие-то отрывочные ощущения. То это было тепло рук, которые к нему прикасались, то, как сквозь шум моря и гул какой-то неясной, обрывочной, но мелодичной музыки стал он слышать даже отдельные слова, и не просто слышать, но и понимать их значение: "Поверни!", "Пролежни!", "Катька, не пялься!", "Ксюша, голову!". А потом опять наплывали гул, шум листвы под ветром, звуки далекой музыки, такой знакомой и такой недосягаемой, как белый лебедь, который время от времени проплывал над ним…

Глафира Петровна не стала играть в прятки ни со своей дочерью Катериной, ни с соседской девочкой Ксюшей. Ни даже с Ваньком. В тот же вечер, как уехал от них на подрессоренной двуколке председатель колхоза Иван Ефремович Воробей, она собрала всех в большой комнате и сказала:

— Зарубите себе на носу: сегодня я узнала по родинке, что наш постоялец — младший мой братик Леха. Я считала, что он умер в тридцать третьем у нас на Украине с голоду, а он живой…

— А где та родинка? — заинтересованно спросила Катерина.

— Где надо, там и есть. На левой ляжке, изнутри.

— Коло причинного места?! — фыркнула смешливая Катерина.

— А то не твоего ума дело! Тебе на нее пялиться ни к чему! — резко оборвала дочь Глафира Петровна.

— Эка невидаль! — хихикнула Катерина. — У меня так…

— Помолчи! — гаркнула Глафира Петровна.

Ванек тупо смотрел перед собой, и по его лицу никак нельзя было угадать, понял ли он что-нибудь. Заподозрил бабку во лжи или нет? В определенном смысле веснушчатое маленькое блеклоглазое лицо Ванька с белыми бровями, белыми ресницами и белыми волосами на голове представлялось совершенно замечательным: прочесть на нем можно было столько же, сколько на чистом листе бумаги.