Братья многое повидали в жизни. Оба видели заваленное трупами Куликово поле. Но глядя на растерзанную и сожженную Москву, они плакали, словно дети:

«И видеша град взят, и пленен, и огнем пожжен, и святыа церкви разорены, а людий побитых трупиа мертвых без числе лежаще. И о семь сжалиси зело, яко и расплакатися има съ слезами» (25, 204).

Прежде всего следовало поскорее похоронить мертвых. Княжеские дружинники не хотели служить могильщиками. Только за хорошие деньги можно было найти охотников на такое дело.

«И повелеша (князья. — Н. Б.) телеса мертвых хоронить, и даваста от 40 мрътвець по полтине, а от 80 по рублю. И съчтоша того всего дано бысть от погребениа мертвых 300 рублев» (25, 204).

Эта простая арифметика дает примерную цифру человеческих потерь. Нашествие Тохтамыша обошлось Москве в 24 тысячи погибших, не считая пленных. Однако в плен татары уводили детей, а также молодых мужчин и женщин, в погребальный же расчет шли все погибшие. Соответственно, пленных было уведено гораздо меньше, чем погребено мертвых. Кроме того, среди мертвых было много жителей окрестных сел и монастырей, укрывшихся в Москве от нашествия Тохтамыша. Учитывая всё это, можно думать, что общая численность населения Москвы в эпоху Дмитрия Донского не превышала 30–40 тысяч человек. (Примерно так же оценивают специалисты и численность населения Великого Новгорода в XIV–XV веках.) Отсюда несложно вывести и примерную оценку мобилизационного потенциала Москвы и Московского княжества. Эти числа были на порядок ниже, чем аналогичные показатели для Золотой Орды. Проще говоря, Дмитрию Московскому в лучшем случае можно было считать своих воинов тысячами, а Мамаю или Тохтамышу — десятками тысяч, «туменами».

Степной волк

В русской истории существуют своего рода семантические пары, связанные по принципу «добро» — «зло». Это Илья Муромец — и Соловей Разбойник, Борис и Глеб — и Святополк Окаянный, Евпатий Коловрат — и Батый.

Дмитрий Донской выступает в такой же связке с двумя «антигероями» — Мамаем и Тохтамышем. При этом два последних воспринимаются как в некотором роде одно лицо. Мамай — это несостоявшийся Тохтамыш. А Тохтамыш — состоявшийся Мамай. Оба имели одну цель: разгромить Русь, вернуть ее обратно в рабское ярмо. Эту идею могла бы хорошо выразить монета, на одной стороне которой изображен Мамай, а на другой — Тохтамыш. Такой монеты, конечно, не существует. Но существуют монеты, чеканенные в Москве, где на одной стороне присутствует имя великого князя Дмитрия Ивановича, а на другой — имя Тохтамыша. И это тоже глубоко символично…

Историческая судьба Мамая и Тохтамыша сложилась по-разному. Имя первого мелькает в фольклоре и топонимике (Мамаев курган). Известное присловье — «как Мамай прошел» — означает полный разгром и беспорядок. А между тем Мамай никогда не был на Руси. Тохтамыша же, учинившего невиданный разгром Москвы, знают только историки и прилежные школьники. Таинственные законы человеческой памяти выхватывают из прошлого одно и оставляют в забвении другое…

Дмитрий Московский победил порученцев Мамая на реке Воже и его самого — на Куликовом поле. Впрочем, оба сражения носили, если так можно выразиться, промежуточный характер. Война продолжалась, и бекляри-бек собирал силы для нового похода на Русь. И неизвестно, чем кончилось бы «розмирие» Москвы с Мамаем, если бы не вмешательство Тохтамыша. Вполне вероятно, что оно кончилось бы тем же, чем и поход Тохтамыша — разгромом Москвы… Но это уже область ненавистного историкам сослагательного наклонения…

Нашествие Тохтамыша и разгром татарами Москвы 26 августа 1382 года — черное пятно на репутации Дмитрия Московского как полководца и правителя.