В то утро, когда я его встретила, он, как обычно, забрал газеты, но доставил только восемь, все в нашем квартале, причем мне последней. Восемь из четырехсот. С тех пор Филипп не давал о себе знать. В редакции не было его телефона, только адрес в Голливуде.

Когда мы с Гаррисоном поехали по сто тридцать четвертой автостраде по направлению к Голливуду, солнце уже садилось. Позади нас верхушки Сан-Габриел пылали в его лучах оранжевыми и желтыми сполохами. А далеко-далеко впереди, вдоль линии горизонта, тянулась серая полоска океана, вырастали небоскребы фешенебельного Сенчури-сити, и, насколько хватало глаз, раскинулся Большой Лос-Анджелес. А прямо перед нами погружался в полумрак район Голливуда, на который свысока взирали обсерватория Гриффит-парка и Голливудские холмы.

Я попыталась сосредоточиться на фактах, на кусочках мозаики, которую необходимо сложить, чтобы вернуть Лэйси, но они никак не хотели вставать на место. Брима все еще не могли найти. Баллистическая экспертиза пули из черепа Финли не дала никаких зацепок. Пропавший Суини тоже не нашелся. А мексиканская армия в который раз оказалась безнадежным лабиринтом из телефонных звонков и бюрократических препон.

Я позвонила домой, лелея слабую надежду и моля Бога, чтобы все оказалось ошибкой и Лэйси, живая и здоровая, сидела перед теликом. И хотя я знала наверняка, что трубку никто не снимет, но когда включился автоответчик, сердце все равно упало.

Звонил кто-то из ее друзей, сказал, что директор Паркс просто придурок. Еще один журналист хотел взять интервью у «Зеленой королевы», как он ее называл. А затем раздался голос, который я хотела услышать сейчас меньше всего, если не считать преступника, вытащившего мою девочку через разбитое окно.

— Алекс, это мама. Я только что видела внучку в новостях.

Пауза. Я слышала размеренное дыхание, словно мать подбирала подходящие слова.

— Было бы мило узнать об этом инциденте не от Тома Брокау,[10] но думаю, у тебя были свои причины не сообщать мне. Позвони, если будет время.

Я повесила трубку. Супер. Я посмотрела на телефон, пытаясь понять, как сказать матери, что ее единственная внучка похищена. Я набрала ее номер на клавиатуре мобильного, но не стала нажимать кнопку «позвонить». Ее слезы Лэйси не помогут. И мне тоже не станет лучше, если я выслушаю от матери, что это исключительно моя вина.

— Что-то случилось?

— Моя… Нет ничего. — Я сделала глубокий вдох. — Моя мать.

— Забудьте, что я спросил.

Я сунула телефон обратно в карман и открыла дочкин рюкзак. Ага, вот и ее телефонная книжка в черной кожаной обложке с выгравированными буквами «Телефоны». Я начала листать ее в поисках какого-нибудь номера, который показался бы мне неуместным, или имени, при звуках которого раздавался бы тревожный звоночек. Я узнала несколько имен, но большинство были мне незнакомы. Чем больше я старалась, тем хуже удавалось сконцентрироваться. Мне хотелось прижать к себе свою девочку. Хотелось снова стать никудышной матерью. Ляпнуть что-нибудь, а потом остаток жизни исправлять свою ошибку.

Я открыла окошко и прикрыла глаза, позволив бризу омывать мое лицо. Но вместо чувства умиротворенности ветер обрушил на меня слова матери, доносившиеся из прошлого: «Если ты пойдешь работать в полицию, то разрушишь свою жизнь. Я ожидаю от тебя чего-то большего».

Гаррисон повернул на Сансет и поехал на восток. Аллея Славы находилась всего в паре миль отсюда, но здесь никаких следов звезд не было, никто не щелкал фотоаппаратами. Кругом только уличные церкви и ночлежки.