— Тебе грозит тюрьма, Адриан. Год или даже два. Но у нас есть возможность выкрутиться, естественно, если ты в этом заинтересован. Ты в этом заинтересован?

— Возможность выкрутиться? О чем ты?

Два года, отдается запоздалым эхом в моей голове. Черт возьми.

— Перестань задавать вопросы, Адриан. Я жду ответов. Ты готов сесть в тюрьму? Да или нет?

Я смотрю на Чарли, пытаясь догадаться, к чему клонит этот хитрец. Каким образом ему удастся отмазать меня от тюряги? Неужели хочет, чтобы я настучал на кого-то из ребят, чтобы стал коповским информатором?

Два года! Нет, этого я точно не переживу!

— Ты желаешь избежать заключения, Адриан? Да или нет?

— Да.

— Ты должен строго следовать моим указаниям. Понял?

— Да, — отвечаю я.

— Прекрасно. Мы с тобой оказались в весьма занятной ситуации, Адриан, я бы даже сказал — в исключительной ситуации. У сержанта Хейнса есть к тебе одно предложение.

— Я не стукач, — отрезаю я.

— Адриан, ты опять меня перебиваешь. Если ты продолжишь вести себя подобным образом, все испортишь. Но чтобы успокоить тебя, я заранее говорю: сержант Хейнс не ждет, что ты будешь на кого-то ему стучать. Он желает прямо противоположного: чтобы ты молчал. Чтобы, если выйдешь отсюда, никому не говорил ни слова. Никому, слышишь? Даже родной матери.

— Об этом пусть не волнуется. Матери я и так никогда ничего не рассказываю.

— Адриан.

— Прости. Продолжай.

— Хейнс хочет заключить с тобой сделку: если ты ничего никому не скажешь, ничего не станешь предпринимать, то можешь быть свободен. Все очень просто. Верь, не верь, но это правда. Решение за тобой.

Я ничего не понимаю. И ума не приложу, почему Соболь собирается меня отпустить. Взять и отпустить после стольких лет? И с какой это стати Чарли заговорил о нем так по-доброму? Я ровным счетом ничего не понимаю. От меня явно что-то утаивают — что именно, я не знаю.

Но задавать вопросы боюсь, так как не хочу все испортить.

У меня есть возможность избежать заключения. Но что это за возможность?

— А Олли? — спрашиваю я.

— И Олли тоже. Вы оба можете выйти на свободу за обещание молчать. Ты согласен?

Я смотрю на Чарли и по-прежнему ничего не понимаю, но я согласен. Я киваю, внезапно охваченный страхом говорить что бы то ни было.

— Ни о чем не беспокойся, Адриан, положись на меня. А теперь пойдем.

Соболь сидит за столом напротив меня и смотрит в пакет с вещественными доказательствами на оброненную мной в спешке фомку. Весьма продолжительное время он не произносит ни звука. Мы все молчим — и я, и Чарли, и Росс.

Я поворачиваю голову и смотрю на Чарли. Тот кивает и движением губ велит мне продолжать хранить молчание.

Еще через несколько минут Соболь достает фомку из пакета и тщательно протирает ее тряпкой. Я опять гляжу на Чарли, но на сей раз он не подает мне никаких знаков. Соболь кладет фомку в другой пакет и опечатывает его. Потом включает магнитофон, говорит привычные вступительные фразы и смотрит на меня.

— Я показываю подозреваемому фомку, найденную на месте ограбления и помеченную как вещественное доказательство номер один. Мистер Бекинсейл, эта фомка принадлежит вам?

Не успеваю я и пикнуть, как замираю в изумлении: Соболь начинает энергично качать башкой. Я перевожу взгляд на Чарли — он тоже крутит головой. То же самое делает и Росс, а я ничего не понимаю.

— Нет? — спрашиваю я.

Соболь кивает.

— Мистер Бекинсейл, это вы проникли в дом номер четырнадцать на Блейден-Парк-роуд?

Он опять качает головой.