Когда-то я знавал человека, знакомого с Джеймсом  Хинтоном,  тем самым, кто изобрел четвертое  измерение. Он был довольно сообразительный  малый. Но Хинтон все равно, даже  о самых обычных предметах, думал в шесть раз быстрее его, так что когда Хинтону требовалось объяснить  себя,  он попросту не  мог этого сделать.

     Вот  почему новый мыслитель несет с собой великое беспокойство.  А  они все  воют,  что не могут его  понять; и это их очень раздражает; и  в девяти случаях  из  десяти они  подвергают мудреца преследованиям  и  объявляют его Атеистом и Дегенератом, либо немецким шпионом, либо - Большевиком, или любым другим ругательным словом, которое в моде на данный момент.

     Кое-что об  этом рассказал Уэллс в своей книжке про гигантов, а кое-что и Бернард Шоу в "Назад к Мафусаилу". В этом нет ничьей персональной вины, но проблема существует, и вам ее не преодолеть.

     И вот  я,  какой  я есть,  совершенно  ординарная личность,  наделенная вполне   посредственными  мозгами,   внезапно  оказался  отрезан   от  всего остального мира  в своем дивном месте,  сознавая, что  должен поведать нечто абсолютно  грандиозное,  но что именно я не смог  бы  объяснить  даже самому себе.

     А  прямо напротив меня стояла  Лу, и я инстинктивно  понял, по  родству наших страстей, что она побывала в том же месте, где и я.

     Мы   не  нуждались  в  общении  посредством  членораздельной  речи.  Мы прекрасно понимали и  так;  и  мы выражали  это  понимание  в  каждом нежном взгляде и жесте.

     Мир  неожиданно  застыл в гробовой  тишине. Мы  были  наедине с ночью и безмолвными  вещами. Наше место было  в вечности, и мы узнали об этом  неким необъяснимым путем; и эта бесконечная тишина расцветала загадочно объятиями.

     Героин подействовал.  Мы почувствовали себя  коронованными колоссальным спокойствием. Мы  были господами; мы  пустили ростки из  ничто  в  бытие!  И теперь  бытие  медленно  пробуждало  нас  к действию.  В  наших натурах была необходимость,  и  она требовала  выражения,  и  после первого  интенсивного взаимопроникновения  наших индивидуальностей мы  достигли равнодействия всех составляющих нас сил.

     В  определенном смысле счастье наше было так громадно, что мы не смогли его  вынести; и незаметно мы  скользили к пониманию необходимости  выражения несказанных таинств посредством тайных же священнодействий.

     Но все это происходило  на огромном  расстоянии от реальности. Сокрытая цепь ассоциаций связывала эту новую истину с очевидно банальным фактом,  что Монмартр находится  под боком,  что за  окнами ночь, и самое  время  выйти и продолжить кутеж.

     Мы одевались, как мне кажется, с тем самым чувством, которое испытывает свежеиспеченный епископ, впервые надевая свое облачение.

     Но ничего из этого не углядел бы и даже не заподозрил никто из тех, кто видел нас в  тот  момент. Одеваясь,  мы  смеялись,  напевали  и обменивались веселыми  пустяками.  Спускаясь  по  ступеням  вниз,   мы  чувствовали  себя божествами, сходящими на землю из запредельного бессмертия.