— Я так и думал, — говорит папа мрачно. — Мэк Келлер.
— Кто это?
— Местный мастер по ремонту и строительству, — говорит отец таким тоном, словно эти слова все объясняют.
Мы заворачиваем в проезд, ведущий к дому, и останавливаемся позади пикапа. Сбоку к дому пристроен гараж для двух автомобилей. Он выглядит заброшенным. Одна из дверей открыта, внутри горит лампочка без плафона.
— Что это значит? — спрашиваю я.
— Мэк Келлер, что называется, мутный тип.
Папа отстегивает ремень безопасности и снимает очки, чтобы оттянуть неизбежный разговор.
— Мама отказывалась иметь с ним дело. У нее с ним были какие-то проблемы, которые касались строительства домов. Однажды мы застали Мэка Келлера в проезде у нашего дома, он стоял с ломом наперевес.
Как странно, что я этого не помню. Хотя, возможно, помню. Мне кажется, какие-то смутные воспоминания о склоке и о том, как нам, трем маленьким девочкам, велели спрятаться в подвале, у меня остались.
— Ты вызывал полицию?
— Нет. Мама вышла и поговорила с ним. Мне было очень страшно, а она, казалось, совсем не была напугана. Ну, ты знаешь маму, — говорит отец, и в голосе его появляются слезы. — Она была маленькая, но смелая, как черт. С Мими все боялись связываться.
— Я помню. А еще ей никогда не приходилось повышать голос, — добавляю я печально, чтобы внести свою лепту в воспоминания о маме. — Это была важная черта ее характера…
— Она была леди с головы до пят, и мужчины знали это, — вторит мне отец, вздыхая. — Она сказала Мэку Келлеру всего пару слов, и он убрался восвояси, поджав хвост.
Да, вот такой была моя мама. Леди с большой буквы. Даже когда я была маленькой, и то понимала, что мне такой никогда не стать. Я была слишком грубой и неловкой. Я вечно хотела поехать в те места, которые родители считали неподходящими. Например, в Нью-Йорк. Я заставила Мисси и Доррит сжечь кукол Барби на костре. Я рассказала кузинам, что Санта-Клауса на самом деле не существует. Подозреваю, маме всегда было понятно, что леди из меня не выйдет и что я никогда не буду на нее похожа. Но видимо, ей это было не важно.
— Как ты думаешь, Доррит знает что-нибудь про Мэка Келлера? Про то, кем его считала мама? Если знала, возможно, в этом заключается одна из причин поведения Доррит. Пап, я думаю, Доррит надо сводить к психотерапевту.
Я уже предлагала это отцу несколько раз, но он всегда отвергал мое предложение. Он родом из поколения, которое считает, что психотерапевты — это зло. Даже при таких серьезных обстоятельствах мнение отца остается непоколебимым.
— Не сейчас, Кэрри, — отвечает он. Когда папа вылезает из машины, вид у него такой, словно ему нужно идти на казнь. Прежде чем мы успеваем постучать, дверь открывается, и на пороге появляется Мэк Келлер и загораживает нам дорогу. Он красив, но в его внешности есть что-то пошлое, так что, когда глядишь на него, испытываешь неизвестно откуда взявшийся стыд.
— Брэдшоу? — ухмыляется он и отвечает на свой собственный вопрос. — Ну, понятно. Входи.
Надеюсь, у него за дверью не припрятан лом.
— Сюда, — говорит он, указывая в сторону гостиной рукой, в которой зажата бутылка с пивом. Мы бочком, нерешительно, проходим в комнату, не зная, чего ожидать. Вдоль одной из стен стоит гигантский телевизор с двумя колонками по бокам. В комнате есть кирпичный камин, на полу лежит грубый белый ковер, усыпанный игрушками, на котором сидят два пуделя со слезящимися глазами. У другой стены стоит длинный раскладной диван. На нем, растянувшись, лежит мама Шерил, которую зовут Конни. В одной руке она держит стакан, в котором предположительно джин с тоником, а в другой руке — пакет со льдом. |