— Войдите.

Вошел Мардиан, укутанный в широкую шаль.

— Прошу прощения, — сказал он, — но у меня новость, и я подумал, что она тебя заинтересует. Антоний отослал Октавию обратно в Рим. По пути на восток он доплыл до острова Корсика, где неожиданно объявил, что ей следует вернуться в Рим. И отправил ее с вещами на корабль, идущий в обратном направлении.

— Ну, наверное, какой-то предлог для этого есть, — сказала я.

— Да, предлог имеется — она беременна. Но именно предлог, потому что Антоний знал о беременности жены до того, как отправился в путь. Он мог бы оставить ее в Италии, но решил взять с собой. А во время путешествия передумал.

Мардиан взглянул мне в глаза, выдержал очень долгую паузу и сказал:

— Сама понимаешь, теперь он пошлет за тобой. Как ты поступишь?

Будь я менее честна перед собой и перед Мардианом, ответ подсказала бы мне гордость. Но вместо этого я просто сказала правду:

— Не знаю.

Я не питала иллюзий относительно того, что произойдет, если я его увижу, и даже не пыталась обманывать себя. Когда дело касалось Антония, я проявляла исключительную слабость и могла забыть о собственных интересах. Но только о собственных, а не об интересах страны.

И все же Мардиан не отводил от меня взгляда.

— Ты ненавидишь его, как Олимпий? — спросила я.

— Нет, если ты любишь его. А ты его любишь?

— Я… я любила его. Но с тех пор прошло немало времени, многое изменилось. Боюсь, мы оба уже не те, какими были, — стали старше, да и жизнь потрепала нас обоих. Он принимал решения, о которых я сожалею. Несомненно, я поступала так же. Когда меняются люди, меняется и любовь.

— Вот настоящий ответ в александрийском духе, — промолвил Мардиан, качая головой. — Заковыристый, мудреный и ничего не объясняющий.

— Мне просто боязно сказать «да» или «нет», потому что ни то ни другое меня не удовлетворяет, — призналась я.

— Тогда, дражайшая царица, я покину тебя, дабы ты разделила остаток ночи с собственными мыслями.

С этими словами он открыл дверь, отвесил изысканный поклон и плавно выскользнул наружу.

Удружил, нечего сказать! Я совсем не желала всю ночь думать об этих новостях, только деваться было некуда. Сна теперь не дождешься, а заменять его копанием в своей душе — радости мало.

Словно в надежде обмануть Морфея и заманить его к себе в постель, я повела себя так, будто ничего не случилось. Я стала укладываться спать, как обычно: переоделась и протерла виски маслом лилий, чей аромат был и завлекающим, и убаюкивающим. Завлекающим — для Морфея, убаюкивающим — для меня. Волосы я расчесала сама, заменив Ирас; я не стала ее звать, поскольку не хотела разговоров. Убедившись, что свежий ветерок проникает в спальню, я загасила все светильники, кроме одного, легла, вытянула ноги, прикрыла ступни легким одеялом и постаралась сосредоточиться на чем-нибудь конкретном. Обычно я мысленно представляла себе гавань и начинала считать корабельные мачты, что помогало заснуть.

Увы, сегодня ночью мысль о кораблях вывела меня прямиком на мысль об Антонии, отославшем Октавию обратно на корабле. Должно быть, она сейчас на полпути в Рим. Любопытно: получается, я узнала о ее отплытии раньше, чем Октавиан? Так-то оно так, но что на самом деле это значит? В конце концов, Антоний мог просто рассудить, что в преддверии большой войны с Парфией, когда ему предстоит месяцами находиться в отлучке, супруге разумнее не таскаться за ним, а остаться в Риме с выводком детей — тремя детьми Антония от предыдущего брака, тремя детьми Октавии и их общей дочерью. Более того, с чего я взяла, что это его инициатива? Очень может быть, что именно Октавия пожелала вернуться, даже если муж просил ее подождать в Афинах.