Кстати, зачем мне ограничивать себя лишь женскими ролями? Почему не представить себя самим Эдипом или Ахиллом — или кем угодно? Воображение не знает границ, и самое большое различие между мной и этими людьми не в разнице между мужчиной и женщиной, но в самом факте существования.

Тишина. Никаких зрителей и, соответственно, никакого воскрешения мертвых героев. Во всяком случае, сегодня вечером. Мне хотелось, чтобы они появились, но им дано представать перед смертными лишь в телах актеров, выступающих перед публикой.

Я поняла, что театр — единственное искусство, которым нельзя заниматься в одиночку и при этом считать себя артистом. Можно втайне быть поэтом, художником, музыкантом, но не актером. Актера нет без публики.

— Ты одна? — спросил Антоний громким шепотом.

Я смутилась. Давно ли он наблюдал за мной? Догадался ли он, что я делала? Я не удержалась от улыбки и тщеславно решила, что он даже в сумрачном свете разобрал, какие образы мне удалось воплотить.

Думая застать его врасплох, я стремительно развернулась, но Антония нигде не было. Все места в амфитеатре оставались пустыми. Последние отблески багрового заката тускнели, постепенно поглощаемые чернотой ночи.

— Где ты? — прошептала я.

Идеальная акустика усилила мой шепот и разнесла по всей чаше амфитеатра.

— Везде, — донесся ответ. — Тебе не скрыться от меня.

— Тогда покажись.

Я стала ждать, уверенная, что шорох или шевеление выдадут говорившего. Но мрак оставался неподвижным.

Легкий теплый ветерок струился вниз по склону холма, неся запах молодой луговой травы и тимьяна. Весна на восточном греческом острове представляла собой тот образ Елисейских полей, что доступен созерцанию смертного.

Тонкий полумесяц низко висел в небе над полями. Где же Антоний? Нам бы сейчас взяться за руки да прогуляться среди этого благоухания.

— Кем же тебе больше всего хочется быть? — Теперь лукавый дразнящий голос прозвучал из другого места. — Скажи, и я дарую тебе такую возможность.

— Нет образа, в который я хотела бы перевоплотиться навсегда, — откровенно и с удовольствием ответила я. — Но, пожалуй, именно сегодня я хочу стать одной из богинь нежного ветерка, чтобы взлететь и покружить над островом, где и как мне захочется.

Ну вот, я подыграла ему. Пусть теперь исполняет свое обещание.

Он появился из-за алтаря Диониса, выглянув над его вершиной, как школьник, играющий в прятки. Алтарь стоял посередине сцены. Как я могла его проглядеть?

— Иногда то, что ты ищешь, оказывается под рукой, — сказал он, выступая мне навстречу.

— Много ли пользы от того, что у тебя под рукой, если ты этого не видишь? — парировала я. — Ну что, научишь меня летать?

— Дионису это под силу, — ответил он. — Поскольку актеры его гильдии приглашены нами на Самос и будут играть для нас, мы, можно сказать, воспарим.

— Ловко ты ответил! — Я рассмеялась. Ветер что-то шептал мне на ухо. — О, Антоний, тебе бы только шутить. Ведь праздник этот весьма торжественный и знаменательный. В ту пору, когда война была ритуалом и состязанием, древние эллины предваряли ее играми, музыкой и спектаклями — всем, что умиротворяет богов… Может быть, нам не следовало этого делать.

Сейчас священная природа этого обычая забыта, и мир видит в нем только развлечения и пирушки. Мир уже не таков, как в древности, а сами мы крепко связаны со своим временем.