Я снова склонялась к нему и припадала к губам, держа его лицо в ладонях, чувствуя твердость скул, обводя пальцами глазницы, целуя закрытые глаза. Он что-то бормотал, тянулся ко мне, клал руку мне на затылок и сначала ласково поглаживал волосы, а потом, когда сон, изгнанный силой вновь пробудившегося неистового желания, отлетал от него, с силой притягивал меня к себе. Мы снова забывали обо всем, желая и ища друг друга, пытаясь познать друг друга по-новому. Правда, ничего нового мы не могли придумать — может быть, оно и к лучшему, потому что свершившееся стало бы прошлым, а желаемое обращено в будущее.

Я никогда не уставала от него, от его плоти. Наша близость была не только телесной, однако она не отделялась от телесных ощущений. Плоть — это мы, через нее мы воспринимали и понимали друг друга. Возможно, боги выше этого, но в своем милосердии они одарили нас способностью к земным радостям, и мы предавались им в полной и высшей мере. Я любила Антония в его земном воплощении — о Исида, как я его любила!

— Интересно, — спросила я Антония как-то в полночь, когда мы лежали друг у друга в объятиях, — что бы мы делали друг без друга?

Моя голова покоилась у него на груди, и я впитывала его тепло, прислушиваясь к едва слышному биению сердца.

— Ты была бы великой вдовствующей царицей Египта, а я — соратником Октавиана, порой сожалеющим об уходе Цезаря, но осознающим, что прошлое ушло безвозвратно. Никому не дано повторить себя, прожить жизнь дважды. То была бы совсем другая жизнь, хотя, безусловно, достойная.

— Но чего-то лишенная.

Он поцеловал меня в макушку.

— О, да. Очень многого лишенная. Даже странно, как столь достойной жизни может так остро чего-то недоставать.

— Но мы вместе, и сейчас… мы пытаемся создать новый мир. Как ты думаешь, Цезарь одобрил бы нас?

Антоний задумался, да так надолго, что я почти решила, что он уснул. Однако он ответил:

— Цезарь привязан к своему времени, а теперь настало другое. Время ушло вперед, оставив его позади.

Как ранили эти слова. Как больно слышать, что Цезарь не вечен, что он пленник прошлого.

— Думаю, — продолжил Антоний, — он сказал бы нам так: «Добивайтесь исполнения своей мечты, но будьте внимательны к деталям: без них мечта никогда не воплотится в жизнь». Точно так же, как я, — он прижал меня к себе, — не смог бы заниматься с тобой любовью без тела, а солдаты не могут маршировать без сапог. Необходимо помнить о сапогах, о мелочах, о деталях.

— Да, сапоги…

Он навалился на меня всем телом, и я поняла, что ему уже не до сна. Мне, впрочем, тоже.

— Не могу отделаться от чувства вины, — сказала я. — Слишком хорошо я провожу время. Мне бы мучиться и терзаться ожиданием, а я вовсю наслаждаюсь. Мне подарили время, способность мыслить, возможность быть с тобой.

Я пробежала рукой по его волосам, густым, упругим и шелковистым.

Он распахнул мое ночное одеяние и стал целовать мою шею, плечи, верхнюю часть груди.

— Тогда хватит разговоров — будем наслаждаться этими дарами.

Да, боги даровали нам передышку, островок блаженства, вырванный из времени. Прошел январь, за ним половина февраля. Несмотря на штормовой сезон, новости из Рима, хоть и с задержкой, до нас добирались. Октавиан продолжал собирать силы, не прекращая упорной борьбы за умы и сердца римлян.

Как уже упоминалось, в Риме у нас оставались сторонники: древний аристократический род Антония и его заслуги на поприще служения отечеству не были забыты. Кроме того, мои деньги помогали напомнить гражданам о существовании другой власти, помимо власти Октавиана и его приспешников.