— Открой дверь! — потребовала я достаточно громко, чтобы мой голос был слышен в любом из внутренних помещений.

Ответа не последовало.

— Открой, именем царицы Египта!

Снова молчание.

Я молотила кулаками в дверь, требуя, чтобы меня допустили внутрь, пока не услышала приглушенный голос Антония:

— Царице придется подождать.

Моему возмущению не было предела: он держит меня за дверью у всех на глазах!

— Я должна войти!

— Кто должен войти?

— Твоя жена! — не выдержала я.

Послышался шум отодвигаемого засова.

Солдаты покатились со смеху и захлопали, но у меня не осталось сил, чтобы сердиться.

Внутри я увидела Антония: он сидел на стуле с каменным лицом, уставившись в пространство. Я встала прямо перед ним, ожидая, когда он посмотрит на меня, но он не двигался.

— Антоний, — сказала я, — это просто неприлично. Ты не можешь запереться здесь навечно.

— Могу я хотя бы недолго побыть наедине с собой? — наконец откликнулся он. — Я имею право на несколько мгновений уединения.

— Не таких мгновений, — отрезала я. — Не сразу после…

— После чего? После битвы? Так не было битвы. Никакой битвы. Или ты хотела сказать, «после бегства»? Это ты имела в виду?

В голосе его звучала горечь — горше воды из Мертвого моря, которую мне довелось попробовать однажды в прошлом.

— Как бы то ни было, ты должен сказать несколько слов солдатам. Они нуждаются в этом, они надеются на тебя.

— И что я скажу в оправдание их надежд? Что Аминта, лучший наш кавалерийский командир, ускакал к Октавиану вместе со своей конницей? А он так и поступил — Аминта, который возвысился и стал тем, кем он стал, благодаря мне!

Теперь его гнев отступил на второй план, обнажая боль.

— Наверное, я не способен больше командовать, потому что разучился разбираться в людях. Я верил Артавазду, я верил Аминте!

— Когда человек задумал обман, не так-то легко заглянуть ему в душу.

Я вспомнила, как Аминта выхватывал кинжал, изображая страстное желание убить Октавиана. Мне очень хотелось успокоить Антония, но в его словах, увы, была правда. Ему потребовалось очень много времени, чтобы раскусить Октавиана, и это произошло только после того, как Октавиан сам сбросил маску. А потом история с Планком и Титием!..

Он наконец поднял голову и посмотрел на меня, но выражение его глаз мне не понравилось.

— Они говорят, что я глуп, потому что доверяю тебе, — сказал Антоний. — Что тебе от меня нужны лишь те земли, что я отдал Египту. — Он невесело рассмеялся. — И правда, я ведь так и поступил. Все мои дары… не говоря уж о нынешней войне…

Сначала он унизил меня, заставил при всех упрашивать открыть мне дверь, а теперь еще и это! Конечно, он вне себя от ярости и боли, но если он хотя бы на миг способен думать обо мне вот так, он оскорбляет меня.

Да, сгоряча можно сболтнуть что угодно, а потом извиниться — дело обычное. Беда в том, что сказанное слово остается навсегда, назад его извинениями не вернешь. И не забудешь, хотя ради сохранения мира можно притвориться, будто все забыто. Как ни странно, произнесенные вслух слова оказывают влияние очень долго, а высеченные в камне стираются, несмотря на любые старания их сохранить. То, от чего нужно избавиться, упорно цепляется за существование и засоряет память, а важное и нужное уходит в небытие…

— Очень жаль, что приходится слышать от тебя такое, — ответила я.