Он вздохнул.

— Ну, наверное, да.

— Ты обещаешь? Даешь слово?

— Да.

— Хорошо. Я знаю, что тебе можно верить.

Время неумолимо текло своим чередом, ночи становились темнее, но мрак у меня на душе был непрогляднее, чем снаружи: сердце мое заполняли страх, ненависть и тревога. Я продолжала обучать Цезариона, показывала ему архивы, счетные книги, старалась привить знания, необходимые правителю: как отбирать чиновников, как разбирать письма по важности и по назначению, как награждать за хорошую службу и наказывать за дурную. Немало времени я проводила с Александром и Селеной, рассказывала им про Антония, чтобы они ощущали его присутствие. Я показывала его награды и вспоминала битвы, где он заслужил их. Вместе с близнецами приходил и Антилл, возможно, нуждавшийся в таких рассказах больше других. Он был одинок. Александрия оставалась для него чужой. Он вырос далеко отсюда, давно лишился родной матери, а из дома приемной его привезли сюда. Я сочувствовала ему и понимала: скоро и Цезарион окажется в том же положении. Ни отца, ни матери, ни мачехи.

«Антиллу все-таки легче, — промелькнула у меня мрачная мысль, — его хорошо знает Октавиан».

Его, по крайней мере, вернут к Октавии и будут обращаться с ним хорошо.

Что до младшего, пятилетнего Филадельфа, то с ним я просто играла, наслаждаясь его беззаботным смехом и отсутствием вопросов, отвечать на которые слишком больно.

Однажды Мардиан появился с особенно угрюмым видом, выдававшим суть полученного донесения.

— Ну, что там еще? — со вздохом спросила я.

Неприятности следовали одна за другой непрерывно, как волны, бьющиеся о волнолом. Хороших новостей не поступало вовсе, были только плохие и очень плохие. И мы ждали худшей из возможных — о том, что Антоний…

— Корабли, — простонал он, вручая мне письмо. — Малх.

Мне казалось, что меня уже ничем не проймешь, но как бы не так! Я прочла, что Малх приказал сжечь дотла мои корабли, значит, огромный труд по перетаскиванию судов через песчаный перешеек в Красное море был проделан лишь для того, чтобы к ним поднесли факелы и превратили их в головешки.

— О боги! — воскликнула я. — Все мои враги подняли головы!

Малх затаил на меня злобу еще с тех пор, как я перехватила его права на добычу битума.

— Надо думать, Дидий… это он, — осторожно вставил Мардиан.

Квинт Дидий, наместник Сирии, месяц назад перешел к Октавиану с тремя легионами.

— Что Дидий, при чем тут он?

— Чтобы доказать верность новому хозяину, он спустил на тебя Малха. Малх не посмел бы действовать без его дозволения.

— Да, ты прав.

Итак, корабли пропали. Этот путь спасения отпадает. Я уже стала привыкать к нескончаемым препятствиям и потерям. Единственное, что мне оставалось, — не опускать руки и надеяться на чудо, которое повернет вспять надвигающийся прилив. Октавиан, в конце концов, смертен. Мало ли что может случиться — кораблекрушение, лихорадка, несчастный случай… На все это, конечно, воля богов, но опыт показывает: боги идут навстречу тем, кто, не щадя сил, добивается своего здесь, на земле. Лентяев и трусов не любят ни люди, ни боги.

Значит, я буду бороться. Одна.

Глава 45

В Александрии осталось единственное место, сулившее мне успокоение. Пустые покои Антония стали прибежищем страданий, детские комнаты, всегда наполненные жизнерадостным шумом, напоминали о той сложной задаче, что передо мной стояла, донесения Мардиана о процветании и благополучии Египта вызывали досаду, а с Олимпием мы теперь вели игру в кошки-мышки — я скрывала свои истинные намерения.