Боль сострадания сжала мое сердце.

«Хватит бед для него, хватит! — взмолилась я обращаясь к Исиде. — Не взваливай на него еще больше тягот!»

— И тогда он отправился сюда, — сказала я.

— Очевидно, да.

Это подкосило его окончательно. Он чувствовал себя побитой собакой, ищущей какую-нибудь нору, чтобы забиться в нее и ждать смерти. О, если бы я знала обо всем, когда он стоял передо мной!

— Он тебе не рассказал? — спросил Мардиан.

— Нет.

Видимо, он решил, что мне знать этого не стоит. Ох, Антоний!

— Нет, даже не упомянул.

— Что же он тогда сделал?

Поцеловал меня. Посмотрел на меня. Попрощался со мной.

Я пожала плечами:

— Бормотал всякую чушь об одинокой отшельнической жизни, которую он будет вести, пока не нагрянет Октавиан.

Сейчас я и сама нуждаюсь в убежище, чтобы залечь на время. Мне вовсе не хотелось возвращаться в свои покои, где меня будут тормошить и расспрашивать дети, Ирас, Хармиона. В каком-то смысле я понимала Антония.

— Мардиан, можно я переночую у тебя?

Хвала богам, ему ничего не требовалось объяснять.

— Сочту за честь. Приготовить тебе постель не составит труда.

Поскольку он был высшим сановником, его покои по размеру могли соперничать с моими, а по части роскоши и изысков, полагаю, даже превосходили царские палаты. Он имел тягу к прекрасному и располагал средствами, позволявшими ее удовлетворять. Таможенные чиновники прекрасно знали его вкусы, и всякий раз, когда прибывал груз сирийской мебели, инкрустированной перламутром, или индийские ларцы из каллитриса, или шелковое постельное белье из Гоа, или прочее в этом роде, они непременно откладывали образчик для Мардиана. В результате анфилада его комнат была разукрашена так, что ни на стенах, ни на полу, ни на множестве столов не оставалось пустого места. Единственное исключение составлял его рабочий кабинет: там, как в хижине отшельника, имелось лишь самое необходимое.

Хижина отшельника… то, о чем говорил Антоний.

— Я считаю, что под рукой нужно держать только то, с чем сейчас работаешь, — как-то сказал Мардиан. — Лишнее вносит неразбериху и сбивает с толку.

— Как же ты живешь в такой пышной обстановке?

Меня избыток вещей угнетал; требовалось свободное пространство, чтобы дышать и дать отдых глазам.

— Ну, я хочу, чтобы за порогом кабинета все ласкало мои чувства, — ответил он.

Мардиан повел меня дальше по коридору, через множество палат, загроможденных дорогими вещами, как торговый склад. Мы направлялись в самую последнюю, угловую комнату, выходившую на две стороны: на море и на дворцовые сады. Из окна был виден мой мавзолей и храм Исиды, которому сгущавшийся сумрак придал фиолетовый оттенок. Вид его лестницы, по которой ушел прочь Антоний, заставил меня содрогнуться. Где он сейчас?

Я напрасно всматривалась в темноту, пытаясь уловить в тенях под портиком хотя бы намек на движение.

— Здесь, моя дорогая, ты можешь оставаться, сколько тебе заблагорассудится.

В комнате среди кушеток и кресел с расшитыми покрывалами высилась огромная кровать под балдахином с полупрозрачными занавесками.

— Конечно, ты говоришь это, ничем не рискуя, ведь ты прекрасно знаешь: завтра к утру мне необходимо быть в зале приемов, — сказала я и, потянувшись, коснулась его гладкой щеки.

Он рассмеялся. Я всегда любила его смех — такой же добрый и дружественный, как сам Мардиан.

— Но если ты не хочешь, тебе не обязательно там присутствовать.