— Хорошо! — Я одобрительно потирала руки. В этом умышленном расточительстве было что-то захватывающее, чарующее. Величественное. — А где изумруды?

Мне указали на мешки, лежащие в самом низу груды сокровищ.

— О, нам нужно больше! — заявила я.

Неужели это все? А может быть, для солидности добавить бирюзы?

Да, почему бы и нет? Голубое и зеленое вместе, земля и небо. Мы подражаем природе.

Я легкомысленно рассмеялась.

Поступала ли я правильно? Не сошла ли я с ума, как Антоний, не устоявший под напором бури обрушившихся на него несчастий и ударов судьбы? Почему это доставляет мне такое странное удовольствие? В нем было нечто большее, чем простое желание уязвить Октавиана. Разрушение, жертвоприношение, сумасбродное подношение богам, обрекшим нас на гибель, — в этом было что-то дурманящее и пьянящее.

— Да, добавьте бирюзы, — приказала я. — А не хватит, сыпьте ее заодно с лазуритом.

Лазурит с золотыми прожилками, его царский цвет… Не пристало такому камню украшать республиканский венец Первого Гражданина — принцепса Октавиана.

— Лазурит в кучу! — выкрикнула я и словно со стороны услышала пронзительный смех — мой собственный.

Работники, сгибаясь под своей ношей, тянулись из дворца в бесконечной процессии, словно муравьи, возводящие невиданный муравейник из сокровищ.

— Октавиан высадился в нашей части мира.

Весть, которой мы ждали, пришла. Мардиан вручил мне шуршащую депешу.

Я внимательно прочла. Он покинул Рим при первой возможности и снова отплыл на Самос.

— Он не обманул наших ожиданий, — сказала я.

Мардиан кивнул.

— Ни в малейшей степени.

— С этого момента все его действия будут еще более предсказуемы.

Он двинется в нашем направлении неторопливо (festina lente, поспешай медленно) — через Сирию, потом через Иудею, потом к восточным вратам Египта.

— А вот нам нужно проявить непредсказуемость.

Пусть не рассчитывает ни на легкую победу, ни на марш без сюрпризов. У нас есть египетский флот, четыре римских легиона, гора сокровищ в мавзолее — и у нас был Цезарион, почти взрослый мужчина. В действительности, неожиданно вспомнила я, ему сейчас ровно столько же, сколько было Октавиану, когда я видела того в последний раз. Помнит ли он, каким был в семнадцать? Наверняка. Он никогда ничего не забывал.

— Большая часть подвластных Риму царей уже поспешила поцеловать ему руку, — сказал Мардиан.

— Не думаю, чтобы хоть один от этого воздержался, — промолвила я, стараясь не выдать горечи и обиды. — Кто еще торопится к нему?

— Да, ты права, все цари уже преклонили колени. Сейчас пришла очередь правителей маленьких территорий и старейшин городов вроде Тарса…

Нет, только не Тарс! Город, куда я приплыла к Антонию — город нашей любви, — не должен быть сокрушен тяжкой пятой Октавиана, не должен быть осквернен им. Сама мысль об этом ранила, как стрела.

— Антиохия тоже, я полагаю? — Он мог запятнать оба памятных для меня места.

— Пока нет, — ответил Мардиан.

— Значит, я еще могу вспоминать ее такой, какой она была.