Самомнение заставит Октавиана вспомнить о гордиевом узле, который Александр разрубил, дабы обрести власть над царствами Востока. Но, возможно, я ждала от Октавиана слишком многого. Он не отличался развитым воображением.

К дарам прилагалось официальное письмо с предложением отдать ему трон и инсигнии Египта, если он милостиво объявит царем («Титул, который ты уже признал за ним», — напомнила я) моего сына и вручит ему царские регалии. Я писала, что происхожу из династии, состоящей в родстве с самим Александром, что мы хорошо знаем Египет и умеем им управлять и поэтому нет лучшего наместника для осуществления угодной Октавиану и выгодной для него политики. Я заверяла его в лояльности моего сына и напоминала, что в битве при Актии Цезарион участия не принимал.

«Хотя ты объявил мне войну и назвал меня своим врагом, мой сын непричастен к нашей ссоре и будет верно тебе служить, — убеждала я. — С ранних дней я обучала его искусству правления, и тебе не найти более подготовленного и знающего… — Тут моя рука дрогнула, ибо само это слово было мне ненавистно. — Слугу, готового блюсти твои интересы».

Увы, я обязана сказать это.

«Ныне он юн, как и ты в то время, когда пал Цезарь. И как Цезарь разглядел в тебе, юноше, задатки великого человека, так и тебе следует оценить по достоинству этого способного юношу. Не пристало карать его за мои деяния, ибо одно к другому не относится».

Там было еще много слов, и все в том же духе. Я ни разу не извинилась за свои действия, но всячески подчеркивала тот факт, что они мои и только мои. Мне ненавистно, когда люди отказываются от своих действий или утверждают, будто поступали не по своей воле, а по принуждению обстоятельств. Октавиан, насколько я знала, разделял такое отношение. Следовательно, никаких оправданий. Полагаю, мне удалось найти золотую середину между гордостью и подчинением.

— Спасибо вам, Хармиона и Ирас, — сказала я им. — Не будете ли вы так добры послать за Цезарионом?

Я хотела, чтобы он, прежде чем отбудет, увидел сокровища и прочел письмо. Он должен знать все.

Он не проявил интереса к содержимому сундука, но письмо прочел внимательно, после чего снова свернул его и вложил в цилиндрический футляр из слоновой кости.

— Ты уверена, что хочешь так поступить? Это не похоже на тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сдаешься, причем окончательно.

— Ох, боюсь, это единственный способ избежать «окончательного», — вздохнула я. — Если он сам получит все, он уже не отдаст царство никому.

Цезарион нахмурился, наморщив лоб в своей пленительной манере.

— Ты и правда думаешь, что я получу регалии из его рук?

— Да, возможно, — заверила его я. — Все зависит от того, как он добьется своей цели — покорения Египта. Если задача окажется слишком трудной, он будет настроен дурно. — Я усмехнулась. — Правда, с другой стороны, это может заставить его остановиться и подумать, не мудрее ли сохранить на троне существующую династию. Здесь сыграют роль множество обстоятельств, но одно я знаю точно: ты должен быть готов покинуть Египет.

Цезарион собрался возразить, но я оборвала его:

— Ты обещал. А я в ответ обещала…

Пришлось строго напомнить ему о нашей договоренности.

— Да. Я обещал, но… ведь так скоро. Позднее. Не сейчас…

Я покачала головой.

— Нет, нужно все сделать быстро. Не забывай, сначала тебе придется подняться по Нилу до Копта, а это займет десять дней. Потом ты отправишься караваном через пустыню к Красному морю…

— Через пустыню в разгар лета? Ты шутишь?

— Мне не до шуток.