— Я могла бы напомнить ему, что Рим уже овладевал Египтом, когда его… приемный отец Цезарь победил в Александрийской войне. Однако Цезарь проявил мудрость и не аннексировал страну. Он рассудил, что лучше оставить ей самостоятельность. Может ли его политический наследник отрицать мудрость божественного Цезаря?

Я хотела узнать мнение Октавиана. Почему бы этому человеку не высказать его?

— Цезарь сохранил Египту свободу, потому что сам был пленен — тобой. И он вернул тебе то, что уже получил. — Посланец умолк, словно не решался продолжать, но потом договорил: — А славный наследник Цезаря император Октавиан не настолько невосприимчив к твоим чарам, как может показаться.

Такого поворота я не ожидала. Какая умная ловушка! Правда, Антоний тоже однажды намекал, что Октавиан будто бы ко мне неравнодушен.

— Неужели? — осторожно уточнила я.

— Да, хотя это и не бросается в глаза. — Похоже, Тирс верил тому, что говорил. — Более всего он желает получить возможность доказать тебе свою дружбу.

Это вызвало у меня смех. Дружба!..

— Это в знак дружбы он объявил мне войну и назвал меня блудницей?

— Подчас чем сильнее чувства, тем беспощаднее маскирующие их слова, — галантно ответил Тирс.

— О, в силе его чувств я не сомневаюсь. Только чувства это враждебные, а не дружеские.

— Ты не права. Дай ему возможность доказать свои добрые намерения. Сложи оружие и приветствуй его в Египте, как ты приветствовала Цезаря. Тогда он сможет явить свою доброту тебе и твоим близким.

— Это произойдет до или после того, как я выдам ему Антония?

— Забудь об Антонии, — сказал посланник. — Он человек конченый и не стоит упоминания, когда речь идет об отношениях между великими владыками.

— Понимаю.

К сожалению, это действительно было так. А вот желание Октавиана привести меня к покорности и задобрить можно обернуть в свою пользу, если я добьюсь встречи с ним, сохранив в безопасности свои сокровища.

— Итак, позволь мне еще раз обрисовать ситуацию. Октавиану нужна не я, а мои сокровища. Он должен расплатиться с солдатами, которых уже не первый год кормит обещаниями. Но он ничего не получит, пока не примет мои условия. Я уничтожу сокровища. Пойдем, я покажу тебе, как это будет сделано.

Я встала и сошла со ступеней трона.

— Если бы ты приняла его, как Цезаря, он проявил бы большую уступчивость.

На что он намекает? На то, что мне не мешало бы пригласить Октавиана в свою постель?

— Будь он столь же прям в своих деяниях, как Цезарь, мы пришли бы к согласию.

— Ты молода, — со вздохом промолвил Тирс. — Не пора ли распроститься со старым мужчиной, никак не соответствующим твоему очарованию?

— Но если дело в возрасте, Октавиан вряд ли сочтет меня очаровательной. Я старше его.

— Неужели? — прикинулся удивленным Тирс. — А выглядишь совсем юной.

— Должно быть, я хорошо сохранилась благодаря магии, которой, если верить Октавиану, увлекаюсь. Так или иначе, мне он видится почти ребенком.

— О, моя госпожа, он уже давно зрелый муж, ему тридцать три. В этом возрасте Александр умер. Кто бы назвал Александра ребенком?

— Он дитя вечности, как подобает богу, — сказала я. — Пойдем.

Я решила отвести его в мавзолей и показать свой выкуп.

Мы прошли по анфиладе дворцовых комнат и вышли наружу, где летнее солнце, отражаясь от беломраморных зданий и плоского зеркала моря, светило так ярко, что слепило глаза.