— Императора осаждают желающие заняться похоронами Антония, — заявил римлянин. — Восточные цари, его родня в Риме — все претендуют на эту честь.

Интересно, почему они уклонились от чести послужить ему при жизни, когда он в этом нуждался?

— Мне и только мне принадлежит право похоронить его, — настаивала я. — Разве я не его жена и не царица?

— Я передам твою просьбу императору, — ответил римлянин с таким видом, словно речь шла о чем-то незначительном.

— И мои дети? Что с моими детьми?

— Их надежно охраняют.

— Они живы? С ними все в порядке?

— Да.

— Ты клянешься?

— Честью императора, — сказал солдат. — Ни один волос не упал с их голов.

— Могу я их увидеть?

— Я спрошу об этом.

Увы, я пала так низко, что о праве похоронить собственного мужа и об участи собственных детей вынуждена узнавать через посредника.

— Чем же занят император, если не может встретиться со мной прямо сейчас или в ближайшее время?

— Он осматривает сокровища, изъятые из мавзолея. Надлежит составить их опись.

— Разумеется.

Разумеется, ничто не отвлечет Октавиана от подсчета награбленного.

— Но там находится нечто более драгоценное — тело моего мужа.

— Уверяю тебя, к покойному отнесутся с должным почтением.

Первый день моего заточения тянулся медленно. Отчасти то, что я оказалась в строгом заключении, пришлось кстати: я была так раздавлена и так слаба, что могла только лежать на кровати или сидеть у окна. Но со мной оставались преданные друзья, и я сумела выплакаться, выспаться и собраться с духом.

От Октавиана ответа не поступило. Лишь с приходом темноты нам принесли поднос с ужином.

Моим тюремщикам, видимо, доставляло удовольствие являться без предупреждения. Прежде чем рассвело, появился тот же самый римский командир, громко распахнув дверь.

— Госпожа! — крикнул он, склонясь над моей кроватью.

— Нет нужды так кричать, — заметила я. — Я не сплю. Но раз пришел, зажги мою лампу.

Он явился с горящим факелом.

— Хорошо.

Римлянин с готовностью повернулся и выполнил мою просьбу. Похоже, этот грубый солдат был не злым, а просто невоспитанным.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Корнелий Долабелла. Я знаю императора много лет и служу с ним с последней кампании. — Он повесил лампу на треногу. — Рад сообщить, что мой командир милостиво согласился удовлетворить твое прошение. Ты можешь заняться приготовлениями к похоронам Антония и провести их по своему усмотрению. Кроме того, тебя переведут в более удобные покои. Со всеми вопросами и пожеланиями обращайся к одному из его наиболее доверенных и уважаемых вольноотпущенников по имени Эпафродит.

Эпафродит! Не странно ли, что у Октавиана имеется доверенный слуга с тем же именем, что и у меня? А ведь это имя раньше приносило мне удачу — может быть, так будет и теперь.

— Я искренне благодарна императору.

— Он сказал, что в расходах ты не должна себя ограничивать.

— Император весьма щедр.

Он и мог не скупиться — к его услугам имелась моя казна.

Похороны Антония… что могу я написать о них? Что они были величественными, как и подобает похоронам царя? Да, его погребли со всеми мыслимыми почестями, торжественно, роскошно, с блеском и пышностью, когда-то считавшимися оскорблением старинных римских добродетелей, но соответствовавшими его воле. Тело везли в золотом гробу на массивном раззолоченном катафалке.