Но раз он хотел чего-то от меня, пусть даже столь низкое и отвратительное, у меня появлялась возможность торга. Сокровища пропали, но я осталась. И если есть возможность сохранить не трон, но хотя бы жизнь моих детей, за это стоит побороться. Я перестала противиться лечению. Теперь Олимпий поил меня микстурами и протирал мое тело губкой, смоченной бальзамами, понижающими жар. Я не сопротивлялась, но и не откликалась на заботу.

— Скушай то… Выпей это… Вот подушка… Не желаешь ли?..

Я желала лишь обеспечить безопасность детей, а потом спокойно умереть и быть похороненной рядом с Антонием. Но как это устроить? Я ломала голову, пытаясь измыслить подходящий план, но мысли блуждали — слишком я была измотана, слишком истощена, слишком запуталась. Планы рождались один за другим, проигрывались в воображении и отбрасывались как неосуществимые. Казалось, выхода нет.

Но он должен быть, сквозило в моем сознании. Должен, или все жертвы напрасны!

Я знала это, но такого рода знание мало помогало: ничего толкового в голову не приходило. Если выход и был, ключи к нему находились в руках Судьбы, Фортуны или Тюхе. А с ней, как известно, спорить бесполезно.

— Ты должна попытаться, должна… — твердил внутренний голос.

Но я так устала от бесплодных попыток.

Октавиан. Если бы мне удалось добиться встречи и поговорить с ним! В личной беседе я всегда добивалась нужного результата, не то что через письма или посредников. Октавиан сейчас опьянен победой, полон тайного злорадства, и, если я паду к его ногам, он просто раздуется от гордости. Или… А как насчет Цезаря? Почему бы не воззвать к памяти о Цезаре, не укрыться за его именем как за щитом? Откажет ли он той, кого чтил сам Цезарь?

Письма! Письма Цезаря.

Но они остались в моих покоях. Там, где сейчас расположился Октавиан. Как мне до них добраться?

Сделать вид, будто я хочу остаться в живых, ибо питаю надежды на заступничество и полагаюсь нас старые политические связи в Риме?

Какой курс избрать, с какой стороны подступиться? О, если бы я знала Октавиана получше! Я не могу проникнуть в его мысли, но я должна разгадать его намерения. Это мой единственный шанс, другого не представится.

Мне необходимо найти силы, чтобы встретиться с ним на равных. Пусть он считает, что я не раздавлена случившимся, но по-прежнему остаюсь собой — политической фигурой, с которой он должен договариваться и которая заслуживает уважения.

Нужно несколько дней, чтобы восстановить силы.

— Долго я болела? — спросила я Олимпия.

Голос мой прозвучал еще слабее, чем я ожидала, — почти шепотом.

Он мгновенно оказался совсем рядом.

— С похорон прошло пять дней, — прозвучал ответ.

Пять дней. Я пробыла в беспамятстве пять дней. В таком случае Октавиан уже восемь дней в Александрии. Антоний уже восемь дней мертв.

Я поежилась, и Олимпий прикрыл мои плечи одеялом.

— Отправляйся к Октавиану, — сказала я. — Или попроси Долабеллу, пусть он сходит. Пусть ему скажут, что я поправляюсь, но прошу, чтобы мне доставили короб, что остался в моих покоях. И документы из моего рабочего кабинета. Он может осмотреть все и убедиться, что нет никакого подвоха, просто мне нужны эти бумаги.

— Зачем тебе они? — встрял Мардиан. — Напрасное беспокойство, и только.

— А я считаю, это хороший знак, — возразил Олимпий. — Раз ей потребовались бумаги, значит, она снова строит планы.

Так далеко я пока не заглядывала, ибо не была уверена, что уже способна строить планы и имею для этого средства. Но как раз документы и должны помочь мне определиться.

— Шкатулка из слоновой кости, запертая на замок, — сказала я.