— Император, — произнесла я еле слышно от слабости, — ты победил. Слава тебе, господин, ибо небесам угодно отнять власть у меня и передать тебе.

Октавиан подал знак «тому Эпафродиту» — дородному простоватому малому, не имевшему ничего общего с моим Эпафродитом, — чтобы он помог мне вернуться в постель. Я не протестовала, потому что все равно не знала, что делать дальше. И тут, к моему испугу, Октавиан присел рядом со мной.

Мы смотрели друг на друга, причем я пыталась сосредоточиться на своих впечатлениях и не думать о том, что видит он. Странно, как мало он изменился, хотя возраст неизбежно отражается на нашей внешности. Треугольное лицо, широко расставленные глаза, маленькие уши, натянутый рот — все было прежним, но выражение глаз и твердо сжатые челюсти свели на нет прежнюю сладкую любезность, заменив ее суровой настороженностью.

Антоний называл его «римским мальчиком», но мальчиком Октавиан не был. И ничего мальчишеского в нем не осталось.

Его серо-голубые с темным ободком глаза неотрывно смотрели прямо в мои. Это не мальчик, прячущий взгляд, но мужчина, не боящийся помериться взорами.

— Как ты возмужал, — могла бы сказать я.

— Как ты постарела, — мог бы ответить он.

Но тут его взгляд скользнул на мою шею, потом ниже. Он осматривал мои раны, словно желал убедиться, что они настоящие. Потом, удовлетворившись осмотром, он отвел глаза и принужденно улыбнулся.

— Надеюсь, царица поправляется? — вежливо осведомился он.

— Понемногу, — ответила я. Слова давались мне с трудом.

— Ты должна заботиться о себе, — сказал Октавиан. — Твое здоровье важно для нас.

«Думай! — мысленно приказала я себе. — Ты хотела встретиться с ним, вот и встретилась, пусть и неожиданно. Используй эту возможность, другой может не представиться».

Я должна извлечь из нашей встречи все возможное.

— Спасибо за заботу, император.

Некоторое время он смотрел на меня молча, а потом вдруг сказал:

— Все эти годы ты стояла перед моим взором. Куда бы ни обращал я его, ты преграждала мне путь.

Он слегка сдвинулся на кровати: похоже, собрался встать и уйти.

— Могу поговорить с тобой наедине? — обратилась к нему я. — Отослать посторонних?

Октавиан выглядел удивленным.

— Но стража… — начал он.

— Конечно, стража останется у дверей. Но остальные…

Ответом был резкий кивок и короткий жест, повелевающий очистить помещение. Хармиона, Ирас, Мардиан, Олимпий и Эпафродит вышли.

Мы с Октавианом остались лицом к лицу, на расстоянии руки.

Я постаралась изобразить улыбку, которая всегда служила хорошим подспорьем в переговорах, и подняла подбородок, словно чувствовала себя лучше, чем на самом деле. Я пыталась выбросить из головы свою ночную одежду, пот, грязь и нечесаные волосы. Забыть, чтобы и он не замечал их.

— Император, — заговорила я, — могу ли я попросить тебя вспомнить тот давний вечер, когда мы впервые встретились в доме Цезаря? Мы оба были ему дороги, и наша взаимная вражда опечалила бы его. В память о нем нам следует помириться.

— Я не испытываю к тебе вражды, — промолвил он, и в его холодном голосе я услышала нечто похуже, чем вражда.

— У тебя есть достаточно причин для вражды. Если ты говоришь правду, ты действительно подобен богам, как и сам Цезарь.

Он хмыкнул и скрестил руки, словно защищаясь.

— Но я прошу тебя принять во внимание то, как относился ко мне человек, которого ты любил и почитал более всех на свете, — продолжала я.