Лицо стражника затуманилось.

— Молодой Марк Антоний мертв, — неохотно ответил Долабелла. — Солдаты убили его, когда он пытался укрыться в святилище божественного Цезаря.

— Нет! Это невозможно! Как могла произойти такая ошибка? — вскричала я, хотя понимала, что в суматохе боя возможно все.

— Это… это не было ошибкой, — сказал Долабелла. — Его убили по приказу императора.

— О Исида! — вырвалось у меня.

Но если так, он прикажет убить и моих детей. Мы, Птолемеи, обречены. Коль скоро он так безжалостен к Антиллу — мальчику, не представлявшему для него никакой угрозы, виновному лишь в том, что он сын Антония, — что спасет моих детей? Над ними нависло двойное проклятие, ибо они еще и дети Клеопатры.

Но тут горячка взяла верх, и я впала в беспамятство.

Потом мне сказали, будто лихорадка возникла из-за того, что я разорвала себе грудь. Нет, причина в том, что мне довелось испытать за прошедшие три дня. Я все потеряла, всего лишилась и твердо решила умереть. Священные змеи, орудие моего избавления, знак дочери Ра, более не находились у меня под рукой, но один путь еще оставался открытым. Я могла отказаться от пищи и, лишившись последних сил, позволить лихорадке избавить меня от страданий. Когда мы желаем умереть, наши тела вынуждены нам повиноваться — они не могу удерживать дух в узилище плоти слишком долго. Воля человека сильнее тела, она может заставить его уступить и прекратить жить. Я перестану есть и пить, буду лишь метаться на постели в горячечном бреду, исходя потом и мучаясь кошмарами, делающими черноту смерти желанной и долгожданной подругой.

Мардиан парил над постелью, то появляясь, то выплывая из поля зрения. Ирас все время была рядом, она накладывала мне на лоб влажные тряпицы. Потом я увидела Олимпия. Они впустили его сюда! Значит, я умираю. Какое облегчение. Он хотел обработать мои раны, но я отталкивала его и срывала повязки. Когда он попытался открыть мне рот, чтобы влить снадобье, я укусила его. Он вскрикнул, отскочил и, качая головой, сказал:

— Для умирающей женщины у тебя исключительно крепкие челюсти.

Странно, но это рассмешило меня, хотя я не подала виду. Только отвернулась к стене.

Олимпий присел на кровать рядом со мной, осторожно убрал с моих ушей сбившиеся пропотевшие волосы и прошептал:

— Хочешь ты того или нет, но слушай.

Я ничем не выдала, что слышу его.

— Октавиан направил тебе послание. — Я услышала шуршание разворачиваемого свитка, но опять не шелохнулась. — Мардиан его зачитает.

Скрип кровати сообщил мне о том, что он встал.

— Госпожа, — донесся мягкий голос Мардиана, — тебе необходимо это выслушать.

Ответа не последовало, и он склонился поближе.

— Октавиан говорит, что, если ты повредишь себе, он казнит твоих детей. Ему известно, что ты пытаешься покончить с собой, и он такого не допустит. Если умрешь ты, умрут и твои дети.

Значит, они живы. Он пощадил их пока. Зачем? Какова его цель?

— Ты слышишь меня? — настойчиво спросил Мардиан.

Я медленно кивнула, а потом произнесла:

— Слышу.

В том, что Октавиан выполнит свою угрозу, сомневаться не приходилось. Но почему он так хочет, чтобы я осталась в живых? Вряд ли он боится, что подорвет миф о своем «милосердии», если отчаявшаяся женщина уморит себя голодом. Не заблуждалась я и о его планах относительно моего трона — мне в них места не было. Существовала лишь одна цель, ради которой он так стремился сохранить мне жизнь: я должна принять участие в его триумфе. Он хотел провести меня по улицам Рима, выставить на всеобщее позорище. И не мог допустить, чтобы его затею сорвала моя смерть.