– Мои соболезнования, – искренне говорит Гоулд.

Миссис Шухов отмахивается от выражений сочувствия:

– Это ни к чему. Мы с Григором не общались много лет – только через адвокатов. Я оплакала утрату задолго до его смерти. Для меня он уже давно стал воспоминанием.

– Тем не менее.

– Старая рана. Кроме того, я сейчас слишком зла на него, чтобы по нему горевать. Вот так оставить меня у разбитого корыта, без гроша в кармане! Я понимаю, это глупо, но не могу справиться с чувствами. Да как он посмел обо мне не позаботиться, не сделать никаких распоряжений на случай своей смерти! Хотя, честно признаться, в этом есть и моя вина. Мне следовало бы знать, что он не оставит после себя никаких средств, никакого капитала – ничего. Таким уж человеком был Григор. Такая у него была философия: живи сегодняшним днем, а завтра все как‑нибудь само образуется. Это‑то и привлекло меня в нем, когда мы только познакомились: его беспечность, умение радоваться всему, что его окружало, наслаждаться текущим мигом. Я в то время работала в «Новом ГУМе», принимала группы покупателей‑иностранцев, в основном туристов из Западной Европы. Изнурительная работа. А Григор был так беззаботен. Полная противоположность.

Моррисон не в силах удержаться оттого, чтобы не вспомнить старую шутку о единственном в России гигамаркете:

– «Новый ГУМ»! Поменяли название, перестроили здание, а на полках по‑прежнему – хоть шаром покати!

– Неправда, мистер Моррисон. Неправда, – возражает ему миссис Шухов. – Да, в ту пору, когда я там работала, в магазине царил страшный беспорядок, это точно. Настоящий кавардак – по сравнению с большинством подобных магазинов, и купить там ничего было нельзя, не то что здесь. Но в этом отчасти и заключалась его притягательность – типично русская атмосфера добродушной безалаберности. Этот магазин был похож на саму страну – огромное старое несуразное заведение, которое каким‑то образом, почти наперекор самому себе, кое‑как крутится и существует. По крайней мере, в мою там бытность, «Новый ГУМ» был полон сюрпризов. О многих ли гигамаркетах можно такое сказать?

Уж во всяком случае, не об этом, думает Фрэнк – человек, по уши погрязший в болоте рутины.

– Каждый день ты мог ожидать, что, завернув за угол, обнаружишь что‑то такое, чего еще вчера вечером там в помине не было, – продолжает миссис Шухов. – Иногда, безо всякого предупреждения, целые отделы менялись местами. Отдел, которому требовалась дополнительная площадь, получал ее, – вот так оно и происходило. Такая вот странноватая демократическая игра в «музыкальные стулья» – она усложняла мою работу, зато не давала соскучиться, покатиться по наезженной колее. Понимаете, выбор доступного товара зависел исключительно оттого, что удавалось достать управляющим. В один день в магазин могли завезти десять тысяч пар палочек для еды, назавтра – десяток тысяч пинг‑понговых мячиков, а на следующий – несколько тонн консервированного детского питания. В этом не было ни ладу, ни складу – просто люди покупали то, что лежало на прилавках, рассуждая так: «Ну, неизвестно, может, когда‑нибудь придутся кстати палочки для еды, или пинг‑понговые мячики, или детское питание». А это, мне кажется, лишь подтверждает афоризм старика Септимуса Дня: все, что можно продать, будет куплено, и наоборот. Помню, однажды утром вдруг из отдела самоваров всё вынесли и вкатили туда огромного мохнатого мамонта, которого кто‑то извлек из сибирских льдов. Из него сделали чучело и взгромоздили на автомобильные шасси.