На помощь извне я уже не рассчитываю. Мои часики тикают, и когда крысиные бега подойдут к завершению, шансов на воскрешение может уже не остаться. Я либо сейчас убегаю, либо Валя от меня мокрого места не оставит, а мне еще остальных спасать. Рано нам всем на тот свет отправляться.

Мы стоим напротив и следим за каждым вдохом друг друга. Ее цель — поймать, а моя — сбежать как можно дальше. Стул со скрипом отодвигается от стола, и это моментально приковывает наше внимание. Я смотрю на него, потом на Валю, она тоже ко мне поворачивается. Мы как в свадебном конкурсе от тамады, бросаемся к стулу, хотя музыка до сих пор играет.

Наверное, это можно назвать чудом, а может, мне стоит благодарить свои ноги, потому что они очевидно длиннее, чем у Вали, но я успеваю первым.

Перед тем как она скинула бы меня на пол, Дача вышвыривает мое тело туда, где, кроме этой кухни, больше ничего не существует. Меня окружает тишина и темнота, керосиновая лампа на столе — единственный источник света. Если бы в прошлый раз пожар начался отсюда, то дом не сгорел бы по периметру. Горели бы кухня, гостиная и комнаты этажом выше. И было бы проще в пожар бросаться.

За столом я не чувствую себя в одиночестве. Знаю, что Дача где-то рядом, что ей страшно и что она чувствует себя беспомощной. Это как между двух огней разрываться, не зная, что выбрать. Впервые за долгое время я чувствую Дачу так четко. Ее эмоции будто дополняют картину этого мира и дают больше информации, чем прямой диалог, на который с ней выйти порой невозможно. В стенах этого дома она существо безмолвное и иногда совершенно нелогичное. По крайней мере, я так думал, когда она гонялась за мной обезумевшей и сорвавшейся с поводка собакой. То в толпу затащит, то в ногу вцепится… а все лишь для того, чтобы прокормить себя. Чем-то, что по привычке в ее мистическом организме усваивается, потому что счастья вокруг было до ничтожного мало. Проще выбрать другой рацион и никогда больше голода не испытывать…

— Я хочу заключить договор. — Произношу это вслух, и самому не верится. Я из прошлого себе настоящему сейчас бы хорошенько по лицу врезал. Орал бы, что Миша запретил, что вокруг пальца обведут и кинут и что сдохну тут…

Хотя все там будем, че бубнить-то.

Главное, что над вечной дилеммой ада и рая запариваться больше не нужно. Никуда я из этих стен не вылезу. Извините, черти с котлами, простите, пушистые облачка, но этот дом и его жители мне милее любых священных писаний, по которым всем предначертано жить.

Я выискиваю Дачу глазами, как нечто живое, надеясь, что сейчас она себя покажет, но ее руки ложатся мне на плечи. Холодные и едва ощутимые. Она без этого дома, сама по себе, будто и не весит ничего. Впервые от ее прикосновения меня не передергивает. Я не чувствую к ней ни отвращения, ни страха. Дача меня со спины обнимает и мое имя произносит. Слова даются ей тяжело, хриплый голос еле слышен.

Ничего хорошего от нашего слияния я не жду. Не обманываю себя заранее, что делаю это не зря. Внутри головы все взрывается бесконечным шумом. В этой какофонии смешиваются голоса прошлого и настоящего. Они оглушают своими криками, плачем и молитвами, нашептанными себе под нос. За голосами приходят эмоции: они тянут меня в разные стороны, из угла в угол перекидывают.

Когда за этим ядерным взрывом приходит тишина, у меня создается мнимое ощущение, будто я познал всю суть бесконечности, которую Дача создает для других. И дом, который стоит под вечным звездным небом, на самом деле совсем не выход, а место проживания для тех, кто свой рассудок сумеет сохранить. Может, в самом доме и живет кто-то, но еще большее — вокруг него. Это живет и в том болоте, в камышах, которые тоже к звездам тянутся. Иногда они вылезают наружу. Их там столько прячется, что на каждого живого в этом доме хватит.

Думать об этом можно вечность, но у меня времени нет, чтобы собирать ответы на все вопросы, когда-либо возникшие в моей голове.