Дверь была закрыта, но они тихонько отворили ее и заглянули внутрь. За длинными столами сидели шестьдесят или семьдесят человек. Они еще не приступили к еде, а слушали мистера Гради, который, по-видимому, заканчивал речь, стоя на помосте в дальнем конце зала. Он бубнил несколько минут, прежде чем Иниго смог разобрать слова, однако последняя цитата из Библии, которую он держал в руках, прозвучала вполне четко. Услышанное так потрясло Иниго, что весь Оксуэлл показался ему причудливым сном.

— И будет в тот день, — взревел мистер Гради, — снимется с рамен твоих бремя его, и ярмо его — с шеи твоей; и распадется ярмо от тука. Он идет на Аиаф, проходит Мигрон, в Михмасе складывает свои запасы. — Немного помолчав для приличия, мистер Гради сошел с помоста. — Давайте пить чай, — уже тише произнес он, и началось столпотворение.

— Да тут у них и впрямь Михмас, определенно, — пробормотал Иниго. Мистер Тимпани занял им места рядом с собой, но за столом было так много народу и сидели они так давно, что втиснуться между ними оказалось нелегкой задачей. Сначала села Фреда, а Иниго кое-как устроился между ней и Тимпани, от которого чуть не шел пар.

— Жарковато здесь, не находите? — сказал он Иниго. — Но собрание шикарное, просто шикарное!

Быть может, собрание действительно было шикарное, однако сама трапеза показалась Иниго более чем странной. В жизни ему нередко доводилось плотно закусывать перед ужином, но плотнее, чем в тот вечер, — никогда. Скамьи превратились в плотную массу едоков, а столы — в плотную массу пищи. Там были всевозможные сорта ветчины, языки, громадные куски холодной говядины, высокие пироги и яичные салаты; блюда ломились от белого и ржаного хлеба, кексов с изюмом и лепешек, от пирожков с вареньем, ватрушек, пирожных со взбитыми сливками и миндального печенья. На столах красовались ореховые, сливовые, шоколадные и кокосовые кексы, горы сахара, кварты крема; поток чая не иссякал. Впервые в жизни Иниго видел столько еды. Его словно пригласили в огромный продовольственный магазин и попросили съесть все запасы. Червячка тут не замаривали — его безжалостно истребляли. Один вид этих столов мог раз и навсегда уничтожить голод по всему миру; невозможно было представить, что голод вообще существует. Иниго пробовал то одно, то другое, но вскоре перестал замечать, что именно ест — так жарко, тесно и удивительно ему было. Вторые ресуррекционисты встретили врага как подобает: самое плотное из чаепитий обрело в их лице достойного противника. Проведи они сорок лет в пустыне, им не удалось бы расправиться с ним мужественней. Они не болтали, не смеялись, не набрасывались на все сразу, быстро теряя запал, — о нет, они ели молча, методично и стремительно. Неумолимо продвигаясь от первого ломтика ветчины к последнему кусочку шоколадного кекса, за пятьдесят минут они превратили столы в груды пустых тарелок, а чай заструился бледным, едва теплым ручейком. Иниго быстро сдался, однако не ушел спать, а благоговейно глазел по сторонам; справа от него кипятился мистер Тимпани, слева изящно поджаривалась Фреда. Напротив сидели две дамы с длинными желтыми лицами, почти копии друг друга, и круглый беззубый коротышка — он жевал так усердно, что между его носом и подбородком оставалось не больше дюйма. Казалось бы, эта троица не в состоянии потрепать даже фланги колоссального чаепития, однако они проследовали прямиком сквозь него и вышли невредимыми. Над головами едоков висел еще один алый плакат мистера Гради, начинавшийся такой строчкой из Библии: «И свет светильника уже не появится в тебе». Иниго изумленно переводил взгляд с едоков на плакат и обратно. Все это было очень, очень странно.

Чаепитие подошло к концу.