— Мне его так жаль, прямо сердце кровью обливается, определенно, — быстро пробормотал Иниго, — но рядом с ним я сам не свой. Все равно что смотреть гадкий фильм с замедленной съемкой. Я успею смыться?

Смыться он не успел. В дверь едва слышно постучали. Потом она медленно, очень медленно растворилась, преодолевая по два-три дюйма за раз, и на пороге возник мистер Морд, опухший и багровый как никогда. Он простоял там по меньшей мере минуту, приходя в себя после тяжелого путешествия, и наконец изрек — точно человек, впервые произносящий фразу на чужом языке: «Доброе утро, жен-эльмены». И столь же медленно кивнул. Затем улыбнулся — улыбка эта распространилась по одутловатому лицу так неторопливо, что можно было проследить за появлением и исчезновением каждой складочки и морщинки. Мистер Морд сделал шаг вперед, еще шаг, еще, увидел стул, тщательно его осмотрел и наконец двинулся в его сторону.

— Я… бы… присел… жен-эль-мены… если… не… возражаете. — Каждый выговоренный слог был для него великим подвигом. Наконец он опустился на стул, осторожно положил жирные руки на колени и медленно повернул голову, поглядев сначала на одного, а потом на другого жильца. — Утро… похоже… туманное, — вынес он свой вердикт. — Раньше… тут… очень… густые… туманы… бывали.

— О да, ужасно густой туман! Мерзкая это штука, знаете ли. Никогда не любил туманы. — Иниго с удивлением обнаружил, что выпалил эти идиотские фразы с невероятной скоростью, точно пулемет. — Вы уж меня извините, мистер Морд, я страшно занят! Пора бежать. — И он убежал — в коридор, где стал раздумывать, чем ему заняться и куда пойти. В спальне было жутко холодно и уныло — сидеть там придется в пальто, слушая кашель бедной старухи за стенкой. Если отправиться бродить по дому, встретишь, чего доброго, ту загадочную страшную девицу, которая подглядывает за тобой из-за углов, а потом хихикает и уносится прочь. С другой стороны, сидеть в гостиной и наблюдать за невыносимо медлительным мистером Мордом Иниго тоже не мог. Он подошел к входной двери и высунулся на улицу — там было холодно и жутко. Иниго прокрался наверх, в спальню, закутался в пальто и стал читать старый затрепанный экземпляр «Нашего Тома Берка».

Тем вечером в театре тоже было холодно и жутко. Артисты играли, пели и танцевали, точно персонажи какого-то унылого сна. Никто еще не слег, но никто и не выздоровел. Все ворчали и ныли пуще прежнего; между бранящимися и рычащими актерами труппы вот-вот разразилась бы неприкрытая вражда.

В четверг туман сменился черным дождем. По четвергам большинство тьюсборских лавок были закрыты, и все надеялись, что зрителей соберется больше обычного. Мистер Окройд, пробыв в театре полчаса, днем вернулся домой — погреться у камина, выкурить трубочку с Иниго и заодно рассказать ему о выкупленных заранее билетах.

— У торговцев здесь побольше денег будет, чем у остального люда, так что сегодня авось кой-какая публика да соберется, — заметил он. — Но у нас ведь не одно, так другое.

— Что вы имеете в виду, о премудрый браддерсфордец? — праздно осведомился Иниго.

— Беда с труппой, — поспешно ответил мистер Окройд. — Помяните мое слово, скоро будет большая ссора. Все к этому идет. Кой-кому и от меня достанется, ей-богу, если они не угомонятся. А старый Джимми того и гляди слягет, бедолага. И еще. По дороге в театр я видел, как твой Мортон Митчем выходил из паба — уже малость косой. А прямо перед моим уходом он пришел с тем малым, Финнеганом, оба на рогах, да еще с непочатой бутылкой виски.