Иниго опешил и уже хотел выдавить, что не имеет ни малейшего понятия, когда сообразил, что обращаются не к нему, а к другому господину, чистившему яйцо за соседним столиком, по другую сторону прохода. И хотя билетер подошел к Иниго проверить билет, а официанты носили ему еду, делали они это равнодушно, без замечаний о погоде или количестве пассажиров, щедро раздаваемых всем остальным. Поначалу Иниго решил, что по ошибке угодил на прием, устроенный совершенно чужим человеком — скажем, лорд-мэром Бирмингема. Однако вскоре он почувствовал, что его просто здесь нет. Поезд и пассажиры в него не верили.

Случайно оброненная фраза могла исправить положение. Иниго решил провести эксперимент после завтрака, когда его сосед раскурил трубку.

— Послушайте… э-э… а во сколько мы прибываем? — спросил Иниго.

— Да уж, — ответил незнакомец, потягивая дым. А потом взглянул через столик на джентльмена напротив и уже громче проговорил: — Я вчера сказал Мейсону, что торговая палата допустила большую ошибку.

— Ошибку! — взревел господин. — Да это неслыханная глупость, а не ошибка!

Сосед Иниго энергично закивал, потом сделал еще пару затяжек и резко обернулся:

— А вы как думаете?

Иниго готов был от всего сердца проклясть торговую палату, но вопрос вновь предназначался не ему, а колупальщику яиц за соседним столиком, который знал все про Бредберри и Торренса. Он встал, подошел к их столу, оперся рукой на спинку Инигова стула и склонился к его соседу, да так низко, что Иниго мог без труда подпалить ему бороду.

— Не знаю, мой мальчик. Помнишь, что случилось после назначения Стейвели? Так вот, история может повториться — на мой взгляд.

Все это было очень странно. Иниго как будто никто не видел. Для окружающих он не существовал. Но, поскольку сам он себя видел и точно знал, что существует, ощущение сказочности происходящего его так и не покинуло, лишив материальности даже лондонский экспресс и превратив ревущие тонны деловитых предпринимателей в мельтешащие тени. Даже когда поезд, пыхтя, подъехал к пункту назначения, чувство никуда не делось. Ничто в этой сумрачной фантасмагории не указывало на реальность окружающего мира. Вокзал, казалось, спроектировал тот же безумный архитектор, что и колоссальный гатфордский театр из страны снов. Иниго поспешил к выходу.

Ехать к «Фельдеру и Хантерману» было рано, а исследовать Лондон Иниго ничуть не хотелось. Тем более по улицам хлестал ледяной дождь. Бледное солнце на минутку выползало из-за туч, осыпая все яркими блестками, а в следующий миг на город вновь набрасывался дождь: поднимались воротники и зонты, и люди на улицах обращались в бегство — только пятки сверкали. Сумасшедший город. Иниго зашел в чайную неподалеку от вокзала и взял чашку кофе, которого не хотел. Чайная, казалось, все еще была во власти поденщиц, и хотя никаких поденщиц Иниго не заметил, все заведение пропахло сыростью и безотрадностью их трудов: в любую минуту они могли строем войти в дверь и приступить к сушке пола. Официантки выглядели так, словно еще не оправились после ненавистной побудки, которая вытащила их из далеких крошечных спален в Ист-Хэме или Баркинге и приволокла, заставляя хлюпать носом в холодных автобусах и вагонах метро, сюда, в разнесчастную чайную. Каждый посетитель и каждый заказ расценивались ими как личное оскорбление. День еще не начался; они даже умыться толком не успели и в знак протеста с грохотом водворяли сахарницы и сливочники на маленькие столы с мокрыми мраморными столешницами. С ближних расстояний они атаковали врага фырканьем, с дальних — зевками. Однако посетители ничуть не обижались и вообще не обращали внимания на их презрительные выпады. Они сидели развалившись, недвижно, бесстрастные и равнодушные, как их саквояжи.