|
— Он присел радом с ней, прислонился к стволу дерева и прибавил: — Мы берем с собой все, в чем нуждаемся, на охоту и на войну. Нагорцы очень независимы и аскетичны. Им не нужны ни хлеб, ни вино, ни телеги, груженные горшками и котлами, как изнеженным английским солдатам. Наши пледы — наши палатки и наши одеяла, а другую пищу, в какой мы нуждаемся, мы берем у земли.
— Или крадете у других кланов?
— Да.
— Плохо брать чужое без разрешения.
— Таков наш обычай, — пояснил он еще раз.
— А другие кланы обкрадывают вас?
— У нас нет ничего, что им нужно.
— Но все они обкрадывают друг друга?
— Конечно.
— Это настоящее варварство, — решила она вслух. — Неужели никто из лаэрдов никогда не выменивает то, в чем нуждается?
— Почему же? — отозвался Габриэль. — Дважды в год проходят заседания совета, где присутствуют невраждующие кланы. Я слышал, что там многое выменивают друг у друга.
— Вы слышали? Так вы никогда не присутствовали на этих встречах?
— Нет. — Она ждала дальнейших объяснений. Он молчал.
— Разве вас туда не приглашали?
Ее голос звучал сердито, она уже готова была обидеться на него.
— Туда приглашаются все лаэрды, жена.
— Тогда почему же вы, скажите, Бога ради, не присутствуете на них?
— У меня нет на это ни времени, ни желания. Да и, кроме того, как я уже объяснял вам, у нас нет ничего на обмен.
— А если бы было? — спросила она. — Вы бы отправились на эти встречи?
В ответ он только пожал плечами. Она вздохнула.
— А что говорит вам о воровстве отец Мак-Кечни? Казалось, его жену тревожило мнение священника.
— Он не осуждает нас, если вы спрашиваете об этом. Он знает, что спорить с нами было бы бесполезно. Выживание — вещь поважнее таких ничтожных вещей, как вполне простительные грешки.
Она была совершенно сражена позицией своего супруга. И чертовски ему позавидовала. Должно быть, приятно не беспокоиться все время о своих грехах.
— Отец Мак-Кечни — необычный священник.
— Почему вы так говорите?
— Он очень добр. И потому необычен.
Габриэль нахмурился.
— Английские священники иные?
— Они жестоки. — Как только слово сорвалось у нее с языка, она сразу же почувствовала себя виноватой, что скопом соединила всех служителей Божьих с теми немногими бессердечными, которых знала. — Некоторые, возможно, добры, — поспешила добавить она, — я уверена, что среди них есть хорошие люди, которые не считают женщин последними существами в любви Бога.
— Последними — в чем?
— В любви Бога, — повторила Джоанна и распрямила плечи, но головы не подняла. — Вы должны знать, Габриэль, что я в сложных отношениях с церковью.
Она говорила так, словно каялась в страшном преступлении.
— А почему так, Джоанна?
— Я бунтовщица, — прошептала она. |
