Я сел рядом с ним. Лоуренс и Клаудия, покосившись на нас, вернулись к своей увлеченной беседе. «… Гавана, — донеслось до меня, — …государственная программа охраны здоровья…»

Техого принялся перебрасывать солонку с ладони на ладонь. Вправо-влево, вправо-влево.

— Техого.

Ни звука в ответ. Солонка совершала свои перелеты. Я пододвинулся к нему поближе, переставив стул.

— Мы можем поговорить? — сказал я. — Я хочу объяснить, как все вышло.

Вправо-влево. Вправо-влево…

— Я знаю, вы сильно обиделись. Вам очень неприятно. Но, Техого, я вам ничего не сделал. Просто выслушайте меня.

Он со всей силы опустил солонку на стол и, скрестив руки на груди, уставился прямо перед собой.

— Техого, я не вас считаю своим врагом.

Он повернул голову. Взглянул на меня. Всего на миг. Потом отодвинул свой стул и встал. Кажется, я буквально схватил его за рукав, чтобы задержать, но он уже удалялся широкими шагами. Вышел за дверь, не оглянувшись.

Ненадолго воцарилась тишина. Я почувствовал на себе взгляды Лоуренса и Клаудии. Потом их разговор — тихий, взволнованный — возобновился. Я сидел, уронив лицо в ладони, пытаясь переварить все слова и зрительные впечатления. «Техого, я не вас считаю своим врагом». Кто же в таком случае мой враг?

Я начал осознавать, что имел в виду Лоуренс, говоря: «Все уже не так, как прежде». За те два дня, пока я отсутствовал, мое место в больничной иерархии изменилось. Кого ни возьми, все говорили со мной не совсем тем тоном, каким раньше.

Перемена была небольшая, но разительная. Ее нельзя было измерить, нельзя было объяснить логически, но меня она тревожила и нервировала так, как может нервировать лишь конкретное, вполне реальное событие.

Лишь несколькими днями позже я обнаружил: за стенами больницы тоже кое-что переменилось. И этой перемене предстояло повлиять на мою жизнь еще глубже, чем всем другим, вместе взятым.

О ней Лоуренс известил меня не сразу. Предпочел оттянуть разговор. Я побеседовал с доктором Нгемой, попытался объясниться с Техого, отсидел в понедельник утром собрание… И лишь в середине недели Лоуренс завел речь об этой новости — небрежно, между делом, словно только что вспомнил. Однако, едва он раскрыл рот, стало очевидно: подходящего момента он дожидался долго.

— Ах, да… Фрэнк… Можно вас на минутку?

Мы находились у себя в комнате. Был тот неопределенный час, когда через пыльные стекла сочится серый, отфильтрованный, негреющий свет.

Лоуренс опустился на свою кровать и окинул меня задумчивым взглядом. Затем встал, подошел ко мне.

— Ничего, если я здесь присяду?

— Валяйте.

Он сел рядом со мной на мою кровать. Некоторое время слышалось только его прерывистое дыхание.

— Как поживаете? — спросил он наконец.

— Хорошо.

— Вид у вас не очень. Трудно вам пришлось в Претории?

— Лоуренс, в самом деле, если имеете что-то сказать, так прямо и скажите, — раздраженно рявкнул я.

Страдальчески засопев, он наконец сказал:

— Это касается поликлиники. Ну, точнее, нет. Я имею в виду, не поликлиники как таковой. То есть связано с поликлиникой. В каком-то смысле. Но сама поликлиника ни при чем.

— Никак не возьму в толк, о чем речь.

Он набрал в грудь воздуха.

— Ну, хорошо.