— Это многообещающий успех, — заявила она. — Если кто-то сомневается, пусть обратит внимание на изменившийся настрой коллектива. Несмотря на скудость наших материальных ресурсов, мы достигли важного результата: обратились к населению и были услышаны, дали людям знать, что мы готовы прийти на помощь. Бесспорно, — заявила она, — теперь к нашим дверям протопчут дорожку те, кто раньше вообще не слышал о нашей больнице.

Лоуренс слушал эти речи и улыбался своим ботинкам.

— Разумеется, — продолжала доктор Нгема, — это был лишь эксперимент. Мы предполагали, что будем и впредь организовывать выезды мобильной поликлиники, если первый увенчается успехом. И теперь я рада вам сообщить, что в ближайшем будущем состоится еще один.

Она приосанилась. Но я был не в силах внимательно выслушивать все те вещи, о которых она мне уже рассказала в приватной беседе: крупное официальное торжество, первое знакомство нищих крестьян с электричеством. Мероприятие развернулось перед моим мысленным взором, точно оно уже произошло: людские полчища, сияющее лицо Лоуренса в окружении восторженных слушателей; лекция, длинная и бессмысленная, по большей части оставшаяся непонятой; но это не есть важно. Главное, что лекция состоялась. Она — чисто символический акт. Главное — настрой коллектива.

Я уставился на мишень, из которой торчал единственный дротик, и этот дротик стал для меня чем-то вроде откровения. Я опомнился лишь на фразе доктора Нгемы:

— Мне не нужно объяснять вам значимость всего этого. Работа с населением, просвещение… все, чем прежний режим пренебрегал… Мы все, как один, должны отдаться новым формам работы…

И овация. Спонтанная. К аплодисментам присоединилась даже доктор Нгема. Единственными сторонними наблюдателями были Техого и я. Тихо сидели по разным углам комнаты.

Техого всегда был молчалив, но теперь он молчал по-другому. В его безмолвии отчетливо слышались обида и возмущение. Как мне казалось, его агрессия была направлена на меня.

После возвращения я с ним уже однажды столкнулся. Но еще раньше, не видя его, осознал: теперь между нами все иначе. Что меня ожидает, стало ясно после одной случайной встречи, по одному-единственному, почти незаметному жесту.

Немного посидев в уголке отдыха среди сияющих сослуживцев, я пошел прогуляться по территории больницы. Во мне бурлили мысли и порывы. Я не находил себе места. Мерил шагами тропки. Постоял, вцепившись в железные прутья ворот, глядя на внешний мир. Вечером я решил выбраться в город. Выйдя наружу, заметил неподалеку Рэймонда, смазливого друга Техого, того самого парня, которого я обвинил в соучастии. Он сидел на низком, полуразрушенном заборе автостоянки и качал ногой. Кого-то дожидался, наверно. В последний раз я видел его на вечеринке Лоуренса. Теперь, как и тогда, он был опрятен и элегантен; несмотря на сумерки, его глаза были скрыты под темными очками. Я приветливо кивнул Рэймонду, однако, когда я с ним поравнялся, он приподнял руку, которой держался за забор, и, улыбаясь, чиркнул себя пальцем по горлу.

И все. Один-единственный жест. Но всю дорогу до города меня трясло. Не от страха — или не только от страха. Этот жест был посланием, которое адресовал мне Техого. Он сообщал то, о чем доктор Нгема постаралась умолчать во время нашего утреннего разговора в ее кабинете. В скучающем жесте этого незнакомца выразилась невысказанная лютая злоба.

Вернувшись, я не застал Рэймонда на прежнем месте. На низком, покосившемся заборе никого уже не было.

Я пошел искать Техого. Было время ужина, и я отыскал его в столовой, где он одиноко сидел в самом конце длинного стола. В глубине комнаты находились Клаудия Сантандер и Лоуренс. Оба лучились от восторга — их все еще не оставляло утреннее воодушевление.