Она молча наблюдала, как Джонни подошел к пианино и робко нажал на клавишу; звук резко прорезал тишину. Он поднял голову, как бы прислушиваясь, не придет ли откуда-нибудь эхо, все еще сохраняя отрешенное выражение. Потом повернулся и снова подошел к ней.

— Мора. — Первый раз он назвал ее по имени. У него оно прозвучало тихо и таинственно.

— Что такое, Джонни?

— Как это могло быть, — спросил он, — что, когда я стоял в дверях и слушал, как вы играли, то почувствовал, что все это происходило раньше… Что я испытывал это в другое время?

— Да… Почему-то нечто, чего мы никогда раньше не видели, становится таким знакомым, как будто происходило вчера.

— Может быть, это поразило меня так, потому что, учась в школе, я часто мечтал, как было бы здорово играть Баха и Брамса.

— Почему же не играли?

Он пожал плечами:

— В моем семействе не водилось музыкантов. Никому и в голову не пришло, что мне хотелось бы попробовать. А я не отваживался даже заговорить об этом. То же самое и в колледже. Я готовился к карьере бизнесмена. Даже в Кембридже, где у моего отца были большие возможности для овладения изящными искусствами, я проходил курс экономики.

— Разве слишком поздно… даже сейчас?

— Очень поздно. Старое желание играть на фортепиано не имеет теперь никакого значения. Учиться играть Баха надо было до того, как я с другими парнями отправился на войну. Я обнаружил, что, если тебя не убьют, то ты потеряешь нечто иное — утратишь свои фантастические идеи насчет Баха, да и множество других полуиспеченных планов, какие составлял раньше. А иногда теряешь всякое желание вернуться и делать дело, к которому был предназначен.

Он повернулся к ней лицом:

— Итак, взгляните на меня. Мне тридцать шесть. Я занимаюсь пустяками в пабе в Эссексе, потому что не имею энергии или смелости сказать отцу, что мне не нужна его проклятая фирма… И не могу заставить себя вернуться и осесть в ней. С тех пор, как ушел из военно-морского флота, я старался сделать это, но не смог.

— Чего же вы ищете, Джонни?

— Ищу? Вот в том-то и дело… Я не знаю, чего мне ожидать от всего этого. — Он пожал плечами. — Полагаю, вот почему я здесь.

Он не сказал больше ничего. Бокалы были вновь наполнены коньяком, зажжены сигареты. Мора понимала, что он не просит сочувствия и не ищет какого-то понимания. В нем не было никакого намека на страх или отчаяние. Она чувствовала, что, когда он подготовится, то примет решение без посторонней помощи. Мора была странно удовлетворена его доверием и не желала ничего более.

Потом Джонни подошел к полкам и покопался среди ее пластинок. Он выбрал кларнетное трио Бетховена. Тема чистого бесстыдства позабавила их; они громко посмеялись, порадовав друг друга этой быстротой взаимопонимания. Джонни начал было насвистывать ее, но был прерван бормотанием грома в глубине долины.

— Ах, черт! — сказала Мора. — «Радуга» не укрыта. Я должна была быстро отвезти Питера домой, в Делхэм, и мы оставили ее беспризорной.

Джонни встал:

— Надевайте пальто. Мы пойдем и сделаем все, что нужно, сейчас.

В холле она накинула на плечи поношенный макинтош и сняла с крючка фонарь. Они вышли в сад. В ноздри им ударил насыщенный тяжелый запах цветов.