Почему, удивился он, Десмонд не видит этого по ее лицу; почему он не видит перемены в ней? Наверняка такая любовь, как его, не могла бы взирать на нее, не видя, не ощущая этой новой потребности ее натуры. Что-то или даже кого-то она вспоминала, думал он, вспоминала, не шевелясь, с остановившимся взглядом, отрешенная. Или, может быть, событие это было в прошлом, и лишь воспоминания о нем беспокоили Мору. Он не знал, что произошло за десять дней ее отсутствия, но видел, что Мора изменилась. Обычное высокомерие, которое удерживало ее от желания узнавать других людей, казалось, пошатнулось. Он пришел в возбуждение, потому что ему показалось, что она стряхнула с себя эту бесчеловечность, эту холодность, унаследованную от Десмонда… Она перестала просто наблюдать и научилась разделять чувства других людей.

Флорентиец попросил Десмонда сыграть что-нибудь. Когда тот сел за пианино, в комнате воцарилась тишина. Характерно, что он не уклонился от виртуозного грома вариаций Паганини-Брамса. Кто-нибудь менее уверенный поколебался бы, но только не он. Том с наслаждением слушал начальное развитие темы, резкое и ясное, как мелодичный колокольный перезвон, но его мысли были с Морой, с переменой, которую он в ней нашел.

Но музыка разбудила его. Он ощутил беспокойство при звуках дикой тарантеллы. Это был вихрь, безжалостно подхвативший его, увлекавший вперед и вперед.

Беспокойное настроение музыки сохранялось в нем, пока Десмонд не приступил к четвертой вариации второй части, — по мнению Тома, самой красивой. В ней были захватывающая дух красота, тепло и печаль, невыносимо сладостные.

Том склонился к Море и тихо произнес:

— Мора.

— Да? — ответила она шепотом.

— Когда мы поженимся?

— Я думаю, Том… Когда тебе будет угодно.

Она повернулась к нему, они обменялись дружелюбными взглядами, а маленькая вариация все звучала, более нежно и ласково, чем когда-либо раньше.

III

Мора видела первые съежившиеся коричневые листья и думала о том, где и как видит их Джонни. Они кружились над озером в Риджентс-парке, и она подумала, что, может быть, он смотрит, как они плывут по ручьям, впадающим в Стаур, мимо крупных лесистых берегов, мимо лодочной пристани Эйбла и исчезают в серых широких просторах дельты. Там ли еще Джонни, слушает ли еще, как Ирэн по вечерам играет в баре «Олень», или его тяга к перемене мест вновь увлекла его и погнала дальше? В «Олене» рано зажигают и разжигают огонь в камине. Довольствуется ли Джонни тесным кружком знакомых, кого сводит в гостинице зима? Вечера больше не прерывают случайные приезжие на машинах, которые останавливаются на полчаса и которых больше никогда не увидишь… Не почувствовала ли Ирэн — это дитя города — скуку и одиночество; понял ли это Джонни без ее слов?.. Ибо Ирэн, конечно, никогда не скажет об этом.

Может быть, с приходом осени они отправились южнее… Поехали во Францию, в Италию, в Испанию; не бродят ли они по пахучим живописным рынкам северо-африканских портов? Как же мало она знала Джонни, если даже не может представить, куда он мог бы поехать!

Она напомнила себе, глядя на листья, что знание не обязательно для любви, но скорее любовь сама создает тягу к знанию. Она напомнила себе также, что, где бы Джонни ни был, что бы ни делал, ее чувство к нему не остановит прихода зимы или весны, или ее свадьбы с Томом, которая состоится летом.