Все, пора ехать за Полом. На крыльце кухни Нора задержалась, роясь в сумочке – разыскивала ключи от дома. Вдруг странный шум на дорожке заставил ее поднять глаза. Что-то гудело, и сначала Норе показалось, что это осы вырвались на свободу. Но в чистом голубом воздухе было пусто. Гудение превратилось в шипение, запахло горящей электропроводкой. Нора медленно, изумленно осознала, что все это исходит от пылесоса. Она торопливо сбежала с крыльца, туфли громко стучали по битумному покрытию дорожки, рука тянулась вперед… и тут пылесос взорвался. Он пролетел над газоном и с такой силой шарахнул о забор, что одна штакетина сломалась. Синий агрегат упал среди рододендронов и остался лежать, источая жирный дым и поскуливая раненым зверем.

Нора окаменела с вытянутой рукой, застыла, как на снимке Дэвида. Пытаясь сообразить, что произошло, обвела взглядом двор. Рядом с машиной валялась вырванная выхлопная труба. Картинка сложилась: в неостывшем моторе пылесоса скопились пары бензина, и он взорвался. Нора подумала о сыне с его аллергией на пчел, о мальчике с чудесным голосом флейты, который мог пострадать, если бы оказался дома.

Из дымящей трубы выползла и улетела оса.

И это почему-то доконало Нору. Столько труда, изобретательности, а осам все нипочем? Она ринулась через газон, решительно открыла пылесос, сунула руку в клуб дыма, вытащила бумажный пакет, набитый пылью и насекомыми, швырнула на землю и затопталась на нем в безумном танце. Пакет разорвался с одного бока, из него выскользнула оса. Нога Норы безжалостно накрыла ее. Она сражалась за Пола – и за саму себя. «Ты боишься перемен, – сказала Бри. – Почему ты не можешь просто жить?» Жить, да, но кем ей при этом быть? Нора весь день размышляла над тем, кто она. Когда-то ответ ей был известен: она – дочь, студентка, телефонистка. Простые, понятные роли. Затем она стала невестой, молодой женой, матерью – и вот теперь поняла, что всего этого слишком мало, чтобы вместить опыт ее жизни.

Даже когда стало ясно, что живых ос в мешке не осталось, Нора продолжала с сосредоточенным бешенством плясать на месиве. Что-то происходило не только в мире, но и в ее сердце. Той ночью призывной пункт в университетском городке сгорел дотла, и, пока в теплой весенней тьме цвели жаркие языки пламени, Нора видела во сне ос, пчел и больших ленивых шмелей, парящих над высокой травой. Завтра она купит новый пылесос, ничего не говоря Дэвиду, отменит пошив фрака для концерта Кэй и согласится на работу в туристическом агентстве. Приключения и красивая жизнь, да-да, к тому же своя.

Все это будет, но в тот момент она не видела ничего, кроме движения собственных ног и мешка под ними, медленно превращавшегося в грязную кашу из жал и крылышек. Вдалеке бушевала толпа демонстрантов. Рев голосов, ширясь, катился по улицам и долетал до Норы. Кровь стучала у нее в висках. То, что происходило там, у них, происходило и здесь, в тишине за ее домом, в тайных закоулках сердца: переворот, взрыв, нечто такое, после чего жизнь никогда не бывает прежней.

Единственная оса, пожужжав над пламенеющей азалией, гневно унеслась прочь. Нора сошла с измочаленного мешка. Уже абсолютно трезвая, ошеломленная, она пересекла газон, нащупывая в кармане ключи, села в машину и поехала забирать сына из школы, как в любой другой день.

II

– Пап? Папа?

Услышав быстрые, легкие шаги сына на лестнице гаража, Дэвид оторвал взгляд от фотобумаги, которую только что положил в проявитель, и крикнул:

– Секундочку, Пол!

Раньше чем он успел это произнести, дверь распахнулась. В темную комнату ворвался белый день.

– Черт! – Дэвид беспомощно смотрел, как стремительно чернеет бумага и пропадает изображение. – Черт возьми, Пол! Я же сто, двести, тысячу миллионов раз говорил: не входить, когда горит красная лампочка!

– Прости.