– Ты прекрасно играл. Если честно, я потрясен.

– Спасибо.

Еще два квартала в молчании.

– Мама говорит, ты хочешь поступать в Джуллиард.

– Не исключено.

– Музыка – это твое, – сказал Дэвид. – Как и многое другое. Перед тобой масса возможностей. Тысяча дорог. Ты можешь стать кем угодно.

– Я люблю музыку, – ответил Пол. – Я ею живу. Но видимо, тебе этого не понять.

– Почему, я понимаю, – возразил Дэвид. – Но одно дело жить, а другое – зарабатывать на жизнь.

– Угу.

– Не согласен? Это потому, что ты никогда ни в чем не нуждался и не осознаешь, что такая жизнь – подарок судьбы.

Они почти подъехали к дому, но Дэвид свернул в противоположную сторону. Ему хотелось еще побыть с Полом в машине, при лунном свете, в котором их разговор, пусть натянутый и неловкий, все-таки был возможен.

– Вот вы с мамой, – вдруг выпалил Пол так, будто очень долго сдерживал эти слова, – что с вами такое? Вам, похоже, ни до чего нет дела. Вы ничему не радуетесь. Прожили день – и ладно, и хоть трава ни расти. Тебе даже наплевать на этого Говарда.

Знает.

– Совсем не наплевать, – пробормотал Дэвид. – Но… все очень сложно, Пол. Я не хочу с тобой это обсуждать, ни сейчас, ни потом. Есть многое, чего ты не знаешь.

Пол не ответил. Дэвид остановился на светофоре. Других машин не было. Они сидели молча и ждали, когда зажжется зеленый свет.

– Давай поговорим о тебе, – произнес наконец Дэвид. – Обо мне и маме не беспокойся. Мы как-нибудь сами разберемся. А твоя задача – найти свое место в жизни. Реализовать свои таланты. Не только ради себя. Надо ведь что-то возвращать. Вот почему я работаю в клинике.

– Я люблю музыку, – тихо сказал Пол. – Когда я играю, я как раз возвращаю. Такое у меня чувство.

– Так и есть. Возвращаешь. Но, Пол, представь: вдруг ты, например, откроешь новый элемент? Или найдешь лекарство от смертельного заболевания?

– Это твои мечты, – отозвался Пол. – Не мои.

Дэвид умолк, осознав, что это и правда его мечты. Это он в свое время хотел изменить, исправить, переделать мир – и вот плывет в лунном море со своим почти уже взрослым сыном, не способный наладить собственную жизнь.

– Разумеется, – кивнул он. – Я об этом мечтал.

– А вдруг я – новый Сеговия? – спросил Пол. – Вдумайся, пап. Что, если во мне это есть, а я даже не попытаюсь ничего сделать?

Дэвид не ответил. Они опять доехали до своей улицы, и на сей раз он повернул к дому. Машина слегка подпрыгнула на стыке шоссе и подъездной дорожки. Дэвид остановился у гаража и выключил двигатель. Несколько секунд они молчали.

– Не думай, что мне наплевать, – сказал Дэвид. – Пойдем. Я тебе кое-что покажу.

Они с Полом сквозь лунный свет подошли к гаражу и по внешней лестнице поднялись в фотолабораторию. Пока Дэвид разливал по ванночкам химикаты и вставлял негатив в увеличитель, Пол, скрестив руки, – само нетерпение – ждал у закрытой двери. Вскоре Дэвид позвал его.

– Погляди. Что это, по-твоему, такое? – спросил он.

После минутного колебания сын подошел к нему, взглянул.

– Дерево? – предположил он. – Вроде похоже.

– Отлично. А теперь посмотри сюда. Снято на операции. Я стоял на балконе операционного театра с телескопической линзой. Догадываешься, что это может быть?

– Не знаю… сердце?

– Верно, сердце. Разве не удивительно? Я делаю серию работ о восприятии, снимаю разные части тела так, чтобы их нельзя было узнать.