— управляющий поместьем; его лицо с раскосыми глазами было Маре незнакомо. Но рядом с ним стояла маленькая сухонькая старушка — Накойя, которая пестовала Мару с младенческих лет. Позади них ожидали хозяйку прочие слуги.

Снова на Мару обрушилось жгучее осознание рокового удара, необратимых перемен. Впервые за всю ее жизнь она не могла кинуться в объятия старой няни, чтобы обрести утешение. Теперь она властительница Акомы, и этикет предписывает ей иное: она должна ограничиться сдержанным кивком и прошествовать мимо, предоставив Накойе и хадонре последовать за ней вверх по деревянным ступеням в тенистый полумрак большого дома. Сегодня она обязана держаться и делать вид, что не замечает, как отражается ее боль в печальных глазах Накойи. Мара слегка прикусила губу, но тут же одернула себя. За эту привычку — прикусывать губу в минуты волнения — Накойя не раз устраивала ей нагоняй. Поэтому Мара просто глубоко вздохнула и вошла в родной дом, чувствуя себя бесконечно одинокой оттого, что ей уже не доведется услыхать шаги отца, поднимающегося по лестнице.

— Госпожа?.. — услышала она неуверенный голос.

Мара остановилась:

— В чем дело?

Хадонра заговорил снова:

— Добро пожаловать домой, госпожа, — добавил он, как требовал этикет. — Меня зовут Джайкен, госпожа.

— Что случилось с Сотаму? — тихо спросила Мара.

Джайкен опустил глаза:

— Он умер от горя, госпожа… последовал за своим господином в царство смерти.

Мара смогла лишь кивнуть в ответ и двинулась к своим покоям. Она не удивилась, узнав, что прежний хадонра отказался от пищи и питья после смерти властителя Седзу. Он был старым человеком, и, должно быть, ему хватило нескольких дней, чтобы уморить себя… Невольно она задумалась: кто мог назначить вместо него на должность хадонры этого Джайкена?..

Она уже повернулась в сторону одного из боковых залов, примыкавших к саду, и тут Накойя произнесла:

— Госпожа, ваши покои — по ту сторону сада.

Маре с трудом удалось еще раз кивнуть. Все ее личные вещи теперь будут перенесены в покои отца — самые просторные в доме.

На одеревеневших ногах она прошла через весь сад; такой сад располагался в центре каждого цуранского дома, где проживали знатные семьи. Резные деревянные решетки, обрамляющие галереи второго этажа, цветочные клумбы и фонтаны под деревьями в саду казались одновременно и привычными и неизбежно-странными после каменной архитектуры храмов.

Наконец Мара остановилась перед входом в отцовские апартаменты. На расписных стенных перегородках была красочно изображена сцена битвы — легендарного сражения, в котором Акома одержала победу над врагом, теперь уже давно позабытым. Хадонра раздвинул створки дверей.

Мара помедлила пару мгновений. Увидеть свои вещи в отцовской комнате оказалось для нее столь тяжким ударом, что она почти утратила самообладание, словно сама эта комната каким-то образом ее предала. И снова воспоминание обожгло душу: в последний раз она переступила этот порог в ужасный вечер, когда у них с отцом дело дошло чуть ли не до ссоры. Она — обычно такая рассудительная и послушная дочь — в тот раз показала себя не менее горячей и упорной, чем отец.

Ноги плохо повиновались Маре, когда она шагнула вперед.

Она поднялась на небольшое возвышение, уселась на подушки и жестом показала девушкам, ожидавшим приказаний, что их заботы ей сейчас не требуются. После этого вошли Кейок, Накойя и Джайкен, и каждый из них склонился перед Марой в поклоне. Папевайо остался у дверей, охраняя вход из сада.

Мара хрипло проговорила:

— Я хочу отдохнуть. Путешествие было утомительным. Оставьте меня.

Прислужницы немедленно покинули комнату, но трое из свиты явно колебались.