Накойя принесла горячую чоку в тонкой фарфоровой чашке. Мара сидела перед низким каменным столиком и потихоньку отхлебывала горький напиток, вздрагивая при каждом глотке: глотать было больно. Нападение в роще в такой степени застало ее врасплох, что она не успела почти ничего почувствовать, кроме короткой Вспышки панического страха. Теперь же она с изумлением обнаружила, что измотана чуть ли не до полного бесчувствия. Косые лучи послеполуденного солнца, как и в пору ее детства, заливали ярким светом бумажные экраны над окнами. Издалека, с лугов, где паслись нидры, доносились звуки пастушеских свистулек, а вблизи слышался голос Джайкена, который распекал домашнего раба за неповоротливость. Мара закрыла глаза; казалось, еще немного — и она услышит скрип гусиного пера, которым пользовался отец, когда составлял черновики распоряжений, отсылаемых его подчиненным в дальние поместья; но предательство Минванаби навсегда покончило с этими воспоминаниями.

Все, кроме Накопи, удалились, и Мара помимо своей воли признала, что присутствие няни странным образом успокаивает ее. Старая служанка примостилась по другую сторону столика. Двигалась она медленно; в чертах лица явственно читались усталость и озабоченность. Тонкие украшения из морских ракушек, приколотые к уложенным вокруг головы косам, были закреплены не совсем на месте: поднять руки и воткнуть шпильку точно туда, куда нужно, с годами становилось все труднее. Будучи всего лишь служанкой, Накойя прекрасно разбиралась в тонкостях и премудростях Игры Совета. Много лет она была правой рукой супруги властителя Седзу, а после того как та умерла от родов, воспитывала их дочь. Она заменила Маре мать. Отчетливо сознавая, что старая няня ждет от нее каких-то высказываний, девушка признала:

— Я сделала много серьезных ошибок, Накойя.

Няня коротко кивнула:

— Да, дитя мое. Если бы у тебя было время приготовиться, садовник осмотрел бы рощу перед самым твоим приходом. Он мог бы обнаружить убийцу или сам был бы убит, но его исчезновение насторожило бы Кейока, который приказал бы воинам окружить рощу. Убийце пришлось бы либо покинуть свое укрытие, либо умереть от голода. Если бы убийца из Камои улизнул от садовника и затаился снаружи, твои солдаты сумели бы его найти. — Руки няни, лежавшие у нее на коленях, напряглись; тон стал суровым и жестким. — А в действительности твой враг надеялся, что ты наделаешь ошибок… как оно и вышло.

Мара мысленно согласилась, что упрек был справедлив. Провожая взглядом струйку пара, поднимающуюся из чашки чоки, она отозвалась:

— Но тот, кто послал убийцу, тоже ошибся.

— Верно, — подтвердила Накойя. — Он замыслил тройное бесчестье для Акомы, потому и пожелал убить тебя в священной роще твоей семьи, да еще и не по-честному, мечом, а задушить удавкой, чтобы ты умерла позорной смертью, словно какой-нибудь преступник или раб!

Мара перебила ее:

— А то, что я женщина…

— Ты властвующая госпожа, — отрезала Накойя. Ее лакированные браслеты звякнули, когда она древним жестом возмущения стукнула себя кулаком по колену. — С того момента как ты приняла на себя власть в этом доме, дитя, ты сравнялась с мужчиной — во всех правах и привилегиях главы семьи. Ты держишь в руках все могущество, которым обладал твой отец как властитель Акомы. И по этой причине твоя смерть от петли душителя считалась бы столь же позорной для всего вашего рода, как если бы подобной смертью умер твой отец или брат.