— Наверняка это деяние Мут ла, — благоговейно произнес Ковок-ма.

— Хай, — ответила Дар.

Не дав ей вымолвить больше ни слова, Ковок-ма обнял ее, оторвал от земли и сделал глубокий вдох. Дар обхватила руками его шею, дав ему насладиться исходящим от нее запахом.

— Даргу. Даргу. Даргу, — произносил Ковок-ма тихим голосом, в котором смешались радость и изумление, — ты изменилась, но осталась такой же. Я не понимаю.

— Ты всегда все понимал, — отозвалась Дар, — ты увидел во мне уркзиммути раньше всех остальных. Если бы во мне не было уркзиммути, волшебство ничего бы не дало.

Ковок-ма улыбнулся.

— Я рад, что был так мудр.

Придерживая одной рукой спину Дар, он завел другую руку ей под колени и поднял ее. Дар рассмеялась, когда он начал неловко, по-оркски целовать ее лицо и шею.

Но тут вмешалась Нир-ят.

— Двоюродный брат мой Ковок, — сказала она, — Даргу шла два дня, чтобы повидаться с тобой. До твоей хижины она сумеет дойти. Я пригляжу за твоими козами.

Ковок-ма опустил Дар, поклонился двоюродной сестре и повел Дар в свою хижину. Она стояла в небольшой лощине с крутыми склонами, образующими естественный загон для овец. Вход в лощину закрывала высокая изгородь, сплетенная из ветвей, а в дальнем конце стояла деревянная овчарня. Хижина Ковока стояла рядом с ней — маленький каменный домик без окон, с дверным проемом, занавешенным овечьей шкурой. На вид домик был не больше тростникового шалаша, который Ковок-ма носил с собой в ту пору, когда служил в войске короля. Похоже, жилище овец было просторнее и удобнее.

Дар прошла по земле, утоптанной овечьими копытцами, и вошла в хижину. Дверь была низкая, ей пришлось пригнуться. Внутри хижины все было на редкость скромно. Тростниковая циновка на глинобитном полу, несколько вбитых в стены колышков, небольшой очаг. Когда в комнатушку вошел Ковок-ма, свободного места почти не осталось. Но Дар этого не заметила. Она наконец встретилась со своим возлюбленным, только это и было важно для нее.

К тому времени, как влюбленные удовлетворили свою страсть, успело сесть солнце. Дар оделась и обвела глазами тенистую лощину. Козы съели всю траву на склонах. Пахло овечьим пометом.

— Так вот где ты живешь?

— Хай.

— Совсем один?

— У меня есть мои козы.

— Кто же подает тебе еду?

— Я должен подавать себе еду сам.

— Я останусь и буду подавать тебе пищу.

— Это место не подобает матери, — ответил Ковок-ма.

— Мне случалось спать и в местах похуже.

— Но теперь ты уркзиммути, — сказал Ковок-ма, — наши матери живут в палатах. Разве ты видела палаты хоть в одном из наших лагерей? Даже в Тайбене их нет.

— Это не важно, — сказала Дар, — лишь бы ты был здесь.

— Это важно, Даргу-ят, потому что это не все равно для моей мутури.

В голосе Ковока прозвучала такая обреченность, что это взволновало Дар. Это напомнило ей тот день, когда она предупредила его о засаде в Сосновой лощине.

«Он знает, что впереди нас ждут беды, и он бессилен, он ничего не может с этим поделать».

Нир-ят оказалась неважной пастушкой. Когда Ковок-ма разыскал ее, козы успели разбежаться но всему горному склону. Тем не менее он поблагодарил свою двоюродную сестру, а потом поспешно ушел, чтобы согнать коз в стадо. Дар провожала его взглядом, любуясь его силой и ловкостью.