— Но почему?

— Потому что он знает немного больше о моей молодости, чем известно остальным, и то, что он знает, — правда. Я не хочу потерять хорошую репутацию и имя, мне слишком тяжело они достались, я не желаю снова оказаться в грязи. — Расчувствовавшись, она зарыдала. — Я была для тебя хорошей матерью, растила тебя и старалась дать тебе все, я никогда никому не причинила вреда, всегда следила за слабенькими женщинами, чтобы они не утонули, так почему же я должна страдать на старости лет?

Мэг устало закатила глаза.

— Ты не будешь страдать, мама, не говори ерунду, ради бога. Я ничего не скажу о нем, буду держать язык за зубами. Теперь все в порядке?

— Поклянись. Честно поклянись. — Эмми покачнулась и направилась к комоду, достала тяжелую Библию с полки и, шатаясь, подошла к дочери. — Клянись!

Мэг вздохнула и положила руку на Библию.

— Я клянусь.

Эмми кивнула и, довольная, снова обрушилась на диван, все еще держа священную книгу в руках.

— Ты хорошая дочь. Лучшей дочери нет на свете.

— Тебе надо отдохнуть и поспать, — посоветовала ей Мэг, снимая туфли с ее ног и ставя их рядом с диваном. Затем, сняв свою шаль с плеч, она накрыла ноги матери и заметила, что та уже спит.

Осторожно вытащив Библию из ее рук, Мэг поставила ее на прежнее место и прошла в комнату, которую ей теперь пришлось делить с матерью. Она расстроилась, что ее вещи были перемешаны, помяты и охапкой брошены на кровать, но, успокоившись, освободила немного места в комоде и убрала туда аккуратно сложенную одежду. Она ненавидела неряшливость и всегда хранила одежду в чистоте и порядке. Раздраженная тем, что ее вещи были перевернуты, что ей пришлось освободить комнату для какого-то неприятного мужчины, а также сильно устав от работы — ведь она торговала рядом с пирсом, и ей пришлось обслужить много приезжих, — она не заметила, что маленькая коробочка, хранящая ее золотые соверены и две пуговки, пропала. Она не знала, что ее взяла Эмми, когда убиралась в комнате дочери.

Намного раньше до того, как торжество и представление начались, люди, приехавшие в каретах, спокойно прогуливались по пирсу рядом с театром. Билеты на представление были проданы заранее, и, несмотря на наступившие сумерки, темноту неба и моря, зажженные огни образовывали золотую цепочку света по всей территории пирса, они отражались в воде, где плавали лодки с фонарной подсветкой. Фойе, в котором раздавался гул и жужжание голосов, наполнилось множеством гостей, джентльмены были одеты в костюмы, а дамы — в вечерние платья, и даже те, кто толпился у бокового входа, чтобы занять самые обычные места на галерке, также нарядились в самые лучшие наряды. Атмосфера предвкушения чего-то необычного царила в театре, когда зрительный зал наполнился, программки с шелковыми ленточками захрустели, драгоценности засверкали, белые перчатки озарялись ярким светом, чувствовался приятный запах духов. За кулисами, где образовалось столпотворение, находился механизм с вращающимися цилиндрами, предназначенный для создания звука цоканья копыт дикой лошади, вокруг которого по сцене стали расставлять декорации. Асквис сам взял гаечный ключ и, ругаясь, стал подкручивать гайки механизма.

Люси, которой позволили пройти в раздевалку актеров, чтобы переодеться в вечернее платье, поправила прическу, стоя у зеркала, и немного испугалась, обнаружив, что волнуется. Она смотрела на свое отражение в зеркале и была довольна тем, что решила надеть шелковое платье изумрудного цвета, которое при ярком свете огней, зажженных в зрительном зале, будет переливаться, а при тусклом освещении во время открытия занавеса будет переходить из одного оттенка в другой.

Снаружи раздевалки она увидела Ричарда, который ждал ее. Он взял ее за руки.

— Я пришел пожелать тебе удачи, — гордо сказал он.