— Позорься? — воззрилась на него Нина. — Что ты, милый, позорятся тут — ик! — совсем другие люди.

Алекс, резко развернувшись, столкнулась со мной взглядом.

— Ника, по-моему, нам всем пора домой.

Я кивнула. К шампанскому я не притронулась: так и думала, закончу вечер в роли шофера.

— Не хочу я с ним возвращаться, — устало сказала Аня. — Саш, давай вызовем такси, а?

Алекс кивнула.

— Хорошо. — Я уже выискивала глазами высокую фигуру с седой гривой. — Я его довезу, не волнуйтесь.

— Довезете, Ника? Отлично. И, если не трудно, помогите ему со смокингом — он узкий. Надо снимать аккуратно. Особенно рукава.

— Справлюсь. — Я улыбнулась.

— Что бы мы без вас делали, Ника. — Аня улыбнулась в ответ. — Спасибо!

Но я ее уже не слышала. Как крейсер через льды, я шла сквозь толпу.

— Пойдемте, Олег Евгеньевич.

— Уже? — Он на секунду приподнял бровь, но послушно кивнул, быстро попрощался с собеседниками.

Через пару минут мы подходили к машине на паркинге.

— Каков лауреат, а? — посмеивался Двинский. — Сбежал с праздника, что твоя Золушка. А и правда. Лягу спать пораньше, наше дело стариковское. Да, Ника?

Я промолчала. Мы выехали на набережную. Нервно дрожали огнями в черной Неве дворцы. Двинский включил радио «Классик». Чуть приоткрыл окно. Звуки «Времен года» Вивальди выливались из автомобиля, будто переполняя его, отражались от воды и мокрого гранита. Меня вдруг накрыло подобие эйфории. Мы возвращались одни с, возможно, главного события его жизни, окруженные красотой, и впереди у нас — еще добрых минут сорок пути на скорости через весь город, сквозь огни эстакад, и дальше — вдоль черной глади залива. Это была прекрасная ночь.

— Как вам понравилось действо? — Двинский сделал потише музыку и откинулся на сиденье рядом. — Вы же такое наблюдаете впервые, разве нет?

Я пожала плечами. Все это казалось мне мышиной возней. Хотя бы по сравнению с тем же Вивальди. Но вместо этого я спросила:

— А что там за история с киргизской поэзией?

И в свете следующего фонаря увидела, как изменилось, посуровев, его лицо.

— Черт. Я думал, вы об этом никогда не узнаете, Ника. Позор, конечно.

— Если не хотите, можете не рассказывать… — быстро пискнула я.

— Ну уж нет. Лучше я, чем эти досужие сплетники. Стихи писать, Ника, не грех. На любую тему, разве нет? Как там у пророка Иеремии: «Извлеки драгоценное из ничтожного и будешь как уста Мои». Из ничтожного, потому что ничего другого-то в нашем распоряжении нет, как ни ищи. Короче. Пару лет назад ко мне прибились несколько молодых поэтов. Премии проедаются быстро, а постоянных заработков у меня никогда не было. Одним словом, они предложили мне переводить на русский стихи одного киргизского сатрапа. И я польстился на гонорары. Думал, сделаем групповой перевод его шняги, а точнее — от себя напишем, и всем будет счастье. И киргизу, и юным поэтам, и мне, грешному.

— А что вышло?

— А вышел скандал. Выяснилось, что киргизский царек — убийца и злодей. А я, значит, подхалим и коллаборационист преступного режима. И письмо мое ему выволокли на просторы, кхм, интернета.

— А что в письме?

— Да глупость всякая. Мол, считаю за честь переводить ваши вирши. Половина народу из нашей тусовки бросились меня костерить на своих страницах… Хвала богам, их никто не читает. Но некоторые все-таки здороваться перестали.