Что говорил он мне в ту последнюю беседу? Память выдает лишь острые осколки; сердце хотело забыть все, но не справилось с задачей. Он, оказывается, знал о моем существовании. Моя мать — из материнской ли гордости, или в попытке вернуть его в свою жизнь, регулярно присылала ему письма с фотографиями некрасивого ребенка. Но Двинскому никогда не нужен был ребенок. Ему нужны были от меня только стихи. Только они. С самого начала, с того злосчастного мейла с подборкой Славиных виршей, в котором я робко просила его о менторстве, он планировал и эту публикацию, и ее результат: вожделенную премию. А при встрече в кафе почуял внутри незнакомой дурнушки неожиданную податливость «материала», потенциал для манипуляции. И даже не дав себе труда разобраться в причинах подобной опции, а может, посчитав ее следствием своего неисчерпаемого обаяния, решил мною воспользоваться.

Дальше все просто: приблизить к себе, поселить рядом, сделать все, чтобы я и мои стишки не сорвались с крючка. Но я обманула. И вовсе не тем, что оказалась его собственным генетическим продолжением, сором, беспечно раскиданным им по молодости без оглядки на последствия. О нет! Я совершила куда более серьезное предательство — я не писала тех стихов. ЕГО стихов. И теперь он хотел избавиться от меня — и как можно быстрее. Чтобы забыть о совершенной им унизительной ошибке. О выброшенном на ветер времени и силах, которые тем ценней, чем меньше их остается. Мне следовало исчезнуть из его жизни, навсегда.

Тот, кто блестяще владеет словом, может ударить им много больнее: поэт в этом вопросе куда эффективнее, к примеру, слесаря. Почему же я просто не ушла, не дослушав? А продолжала стоять под этим градом ударов, в какой-то момент потеряв чувствительность, и лишь смотрела на двигающиеся губы, уже не понимая сказанного. Будто он нарочно переставлял слоги и звуки в знакомых словах, делая их неведомой абракадаброй. Злым заклинанием, проникающим помимо мозга прямо в мое сердце, впуская в него черную отраву. Вот оно бьется все медленнее, медленнее… А тот, кто должен был стоять между мной и миром, защищая от его жестокости, уже уходил в лучах закатного солнца прочь. И, как мне показалось, не отбрасывал тени.

— Па-па, — ,вук, такой же бессмысленный, лопнул у меня на губах.

Я смотрела ему вслед. Что-то сломалось внутри. Какой-то очень важный механизм. Вместе, казалось, с ориентацией в пространстве. «Надо сделать шаг, — сказала я себе. — Но вот в какую сторону?» И ответила себе: «Неважно. Надо сделать шаг прочь».

Глава 43

Архивариус. Осень

Я никогда не набирала этот номер сама — но он есть, записан в моем мобильном. Гудки звучат еще протяжнее с другой стороны океана. Некоторое время никто не подходит.

— Ника? — Мама и не пытается скрыть удивление.

— Привет, — говорю я.

— Что случилось? Ты в порядке?

— В полном. — Я сжимаю руку в кулак — так сильно, что коротко остриженные ногти вонзаются в ладонь. Мне хочется кричать. — Просто хотела с тобой поболтать.

— Да? Сейчас, кхм, не лучший момент. — Где-то в заокеанском мире хлопнула пробка шампанского, раздался смех. — У нас гости…

— Прости. — Я смотрю на фотографию трупа Кати в деле. — Я, как всегда, не вовремя.

— Нет-нет, подожди. — И я слышу, как мать что-то воркует на английском, потом раздаются шаги и звук закрываемой двери. — Уфф! — говорит она, явно довольная собой, два в одном: гостеприимная хозяйка и прекрасная мать для своей далекой дочери.