Я молча на него смотрела. Ледяные руки сжались в карманах в кулаки в попытке согреться, да так и застыли. Я ждала, что он скажет дальше.

— У меня нет доказательств. Но с вашей помощью я надеюсь их добыть.

— Кинжал в крови? — хмыкнула я. — Удавка? Склянка с ядом?

— Любой косой взгляд, интонация. Все тайны, которые вы сможете вытащить на свет.

— А если я ничего не найду?

— Я все равно выплачу вам гонорар.

— А если откажусь?

— Это глупо, Ника. Я звонил на кафедру. Вы уволились. Я предлагаю вам огромную по меркам университетского преподавателя сумму. С чего вдруг отказываться?

— Не хочу шпионить.

— Предпочитаете пойти работать учителем литературы в школу?

— Хоть бы и так.

— Мне казалось, вы были привязаны к моему отцу.

— Мне казалось, вы сказали при встрече, что это не ваш отец.

— Мой отчим усыновил меня. Но кровь, Ника, не вода. Ненавижу я его как родного. И не я один. — Он усмехнулся, глядя в мои расширенные глаза. — Ну же, Ника, не давайте мне повода сомневаться в вашем интеллекте. «Душа компании», знаковый поэт поколения… Вы же жили с ними несколько месяцев. Неужели не почувствовали? Эта дачка на взморье пропитана ненавистью, как хороший тирамису кофейным ликером.

Я удивленно подняла бровь: неожиданное для мужчины сравнение.

— Марсалой.

— Что, простите?

— Десертное вино. Им пропитывают тирамису.

Он махнул рукой — мол, какая разница! Разница в том, мой хороший, что я удачно ушла от ответа на твой вопрос. Он же продолжал выжидающе на меня смотреть сверху вниз.

Я шумно выдохнула, кивнула.

— Ладно. Только договариваться с сестрами будете сами.

Глава 6

Литсекретарь. Лето

«На свете есть люди, пристегнутые к современности как-то сбоку, вроде котильонного значка», — говаривал Мандельштам. По моему опыту, горе — вот что накрепко пристегивает нас к реальности. Парадокс в том, что именно в этот момент мы хотели бы из этой самой реальности выпасть.

Зимне-осенний сезон в Питере захватывает и весну. Тянется, как сопля. День, не успев заняться, творожится в сумерки к трем пополудни. К черному-черному декабрю ритм нашей с отцом жизни еще больше замедляется, мы впадаем в нашей двухкомнатной берлоге в подобие анабиоза. Когда же я заподозрила неладное? Когда он начал кашлять? Или когда похудел? Или — когда случайно взяла его за руку и та оказалась странно горячей?

— Я простудился, вот и все, — сказал папа. — Ешь! — Он пододвинул ко мне тарелку с очередными макаронами, залитыми яйцом.

Сезонное ОРЗ: стыдно вызывать врача на дом, котенок. Несерьезная температура. Просто она длилась, и длилась, и длилась, и когда я погнала отца в районную поликлинику, его мгновенно отправили на рентген легких.

В день Х я вернулась из универа, на кухне было темно, а включив свет, я чуть не заорала — он сидел на своем обыкновенном месте — между столом и холодильником. И даже, по-моему, улыбнулся, щурясь под внезапным светом. Но мне сразу стало очень страшно. Я мигом вспомнила и про врача, и про рентген, и что результаты давали после трех, а сейчас уже семь вечера, и, получается, все эти часы он сидел окруженный тусклым зимним полусветом, пока тьма не вползла в окна и не накрыла его целиком. В некотором роде репетиция…

— В легких вода, — ответил он мне на невысказанный вопрос, и я облегченно вздохнула. Подумаешь, вода! Источник жизни, разве нет? И потом: логично — вода же есть в воздухе, особенно в нашем, питерском, мы вдыхаем воздух…

Блаженная идиотка от филологии, я стала наливать чайник — сейчас устроим чаепитие.