Остаток апреля он пил, чтобы забыться, пил, пока не улетучатся мысли о том, кем он был и кем стал. Но всякий раз боль рано или поздно возвращалась. Виски, эль, бренди – ничто не могло стереть из памяти жестокую правду о смерти Касси.

А через неделю – еще одна записка. Большими печатными буквами. Без подписи. Приглашение – вернее, приказ – явиться на кладбище в канун Святого Марка. Ужас, когда он увидел тех – по крайней мере троих из них – там же. Боль за всех этих крошечных птичек, бьющихся о надгробия и растоптанных ногами.

И она.

Призрак, подумал он тогда. В синем пальто Касси. Позже, когда он выглянул из окна своей спальни, перед ним предстало ее загробное видение в ручье. Всюду, куда ни взгляни, его преследовал образ Касси. Дух, эхо. Но прошлой ночью Конни сказала, что это был живой человек. Девушка по имени Вера. А позже, когда заря прогнала тьму, он вспомнил, что Касси знала девушку по имени Вера в Грейлингуэлле. Девушку с волосами того же цвета, что у нее.

Кто еще, кроме Касси, мог подарить Вере это пальто?

Что, если письмо пришло вовсе не из лечебницы?

Гиффорд приподнял матрас, пошарил в щели между рамой кровати и половицами. На чем же оно было написано – на стандартном бланке?

Если Касси умерла три недели назад – от гриппа, как было сказано в письме, – то почему ему до сих пор не сообщили о похоронах? Раз в месяц Гиффорд забирал почту до востребования на главпочтамте в Чичестере и оплачивал ежемесячный счет из лечебницы. Конни об этом не знала. Никто не знал.

Может быть, сообщение о погребении ждет его здесь?

Он должен найти письмо. Найти конверт. Должен убедиться точно.

Гиффорд приподнял стеклянную пепельницу. И тут вдруг вспомнил. Он же сжег то письмо. Он ясно увидел, как стоит посреди комнаты и дрожащими руками пытается зажечь спичку. Подносит ее к уголку бумажного листа и смотрит, как слова превращаются в дым.

Он подошел к окну, не осмеливаясь еще полностью доверять своим рассуждениям, зная, какие злые шутки играют с человеком раскаяние и горе. Как разум защищается от правды, слишком горькой, чтобы ее принять. Протер влажное стекло рукавом.

В ручье вода под порывами ветра все выше и яростнее хлестала в основание старой соляной мельницы. Черные тучи между Фишборном и Апулдрамом нависали так низко, что Гиффорд не мог разглядеть дальний берег лимана.

Коттеджа видно не было.

Но Гиффорд знал, что коттедж там. И если он прав (и молил Бога, чтобы он оказался прав и Касси не умерла), то где же еще ей быть, как не там?

Норт-стрит. Чичестер

Конни стояла перед портретом.

Голова кружилась от недосыпа, и ей казалось, что она смотрит на себя в зеркало. Она узнала себя в этом прямом взгляде, в этом наклоне головы. Когда же Гарри его написал?

– Вот, прошу вас, – сказал Льюис, появляясь в дверях с подносом.

– Я почувствовала, что не могу сидеть на месте. Дверь была приоткрыта, вот я и вошла. Не думаю, что мистер Вулстон станет возражать.

– Нет, мисс. – Льюис взглянул на мольберт. – Если вы позволите мне такую дерзость, я бы сказал – большое сходство.

Конни улыбнулась.

– Да. Я не очень-то разбираюсь в живописи, но мне кажется, он умеет видеть. Самое главное.

Льюис кивнул.

– Доктор Вулстон гордится им, – сказал он, – хотя и…

Дворецкий осекся, явно в ужасе от того, что позволил себе забыться и высказать свое собственное мнение.

– Я еще не имела удовольствия познакомиться с доктором Вулстоном. – Конни помолчала. – Полагаю, от мистера Вулстона до сих пор нет вестей?

Льюис покачал головой. Конни взглянула на часы на каминной полке, потом на окно.