И в данный момент, когда оно было в центре круглого поля, ограниченного трубками телескопа, а рот прямо в фокусе, оно пребывало в движении.

Рот шевелился. Губы двигались; верхняя губа могла бы показаться пухловатой, тем не менее, двигаясь, она слегка растягивалась, отчего такого впечатления не производила. Эти губы видны были через шесть стекол, четыре из них составляли оптику фрагментом круглого окна, состоящего из девяти стекол, соединенных в одной раме, а еще одно было вставлено в ту створку кухонного окна, что открывалась, но в данный момент не была открыта. Эта закрытая створка кухонного окна оказалась так близко к шевелящимся губам, что из-за дыхания, вырывавшегося между ними, стекло затуманилось, скрыв от взгляда и правую щеку, частично скрытую уже полотенцем, и часть самого полотенца. Внимательный правый глаз, которым Эс напряженно смотрел в телескоп, смог увидеть движение языка и кончики белых зубов, показавшиеся над нижней губой, когда рот раскрылся чуть шире.

Этой активности рта аккомпанировала и голова, что выражалось главным образом в ритмическом покачивании, причем можно было заметить связь между покачиваниями и движением губ. Волосы же покачивались не совсем ритмично. Спереди они были аккуратно разделены на две части, образуя центральный пробор, а затем уходили назад, очевидно, там их удерживало какое-нибудь устройство, свободные же концы были собраны в пучок и без особых забот (а может, впопыхах) подняты к макушке и заколоты прямо поверх пробора маленькой металлической заколкой; и вот эти-то волосы и покачивались не ритмично, но как волны. Они казались золотисто-каштановыми: темные, скорее каштановые, на макушке, и светлые, почти золотые, на концах. С правой стороны, вдоль шеи женщины играл золотистый завиток, попадавший в такт с шевелением губ и движениями головы. Глаза были открыты гораздо шире, чем раньше, так что веки уже не нависали всей тяжестью, а освещенная радужка стала густо-золотистого цвета.

Домоладосса записал на полях доклада: «Она пела».

Он хотел добавить: «Она была счастлива», но это означало бы слишком смелую интерпретацию.

Он перестал дышать, упоенный думами о счастье этой иномирной женщины, счастье, которое так беспристрастно, казалось, вырастало из доклада как неопровержимый факт. Он подумал, что часть доклада, которую он только что прочитал, предельно эротична, и ему вдруг стало интересно, как воспримет это губернатор.

Он снова погрузился в доклад.

Жена мистера Мери резко отвернулась от окна. Она пошла по кухне, двигаясь параллельно раковине. Ее голова была теперь немного приподнята, а черты лица снова стали неразличимы в слабом свете кухни, но рот продолжал открываться и закрываться — об этом свидетельствовали движения мышц шеи и пританцовывание подбородка, хотя эти детали не бросались в глаза, поскольку женщина двигалась не совсем ровно: иногда она притоптывала ногой так, что ее плечи то подымались, то опускались. В то же время она разводила руки в стороны, поднимая их почти на высоту плеч, поигрывая ими, — казалось, волна пробегала от одной кисти до другой, однако полотенца из правой руки женщина не выпускала. Один раз она даже повернулась на триста шестьдесят градусов по часовой стрелке, продолжая играть руками. Когда она снова пошла по кухне все в том же направлении, параллельно раковине, ее фигура проплыла мимо открытой створки кухонного окна и затем скрылась из виду.

Эс опустил телескоп. Теперь он смотрел через грязное окно, разделенное на девять частей. Некоторые из них уже обработали пауки, затянувшие их своими паутинками, однако он все-таки пытался разглядеть дом, стоявший в тридцати пяти метрах от каретного сарая. Эс, напрягаясь, видел нижнее окно слева — окно кухни — и его правую открытую створку. Он поморгал, давая глазу отдохнуть, потер переносицу большим и указательным пальцем. И снова увидел, как в кухне кто-то двигается.

Подняв телескоп к правому глазу, Эс закрыл левый.