Все неприятности, из которых мистер Газеби стал наихудшей, навлек на голову бедного сквайра не кто иной, как сэр Луи Скатчерд. Конечно, найдутся те, кто скажет, что сквайр сам виноват в своих бедах: незачем было влезать в долги. Несомненно, критически настроенные наблюдатели правы, но в то же время не менее справедливо, что вмешательство баронета оказалось излишним, раздражающим и, пожалуй, даже враждебным. В руках доктора Торна финансовые интересы сэра Луи были в полной сохранности, и юридического права вмешиваться в существующий порядок баронет не имел, но ни доктор, ни сквайр не могли ему помешать. Если сам молодой Скатчерд не знал, чего хочет, то мистер Финни отлично понимал суть дела. Таким образом, все трое действовали по-своему. Каждый консультировался с собственным адвокатом, не доверяя другим, несчастный и растерянный. Доктор тяжело переживал сложившуюся ситуацию, потому что сам денег не занимал и никому не был должен ни единого пенни.

Не стоило особенно надеяться, что визит сэра Луи в Грешемсбери мог чем-либо помочь. Следовало предположить, что баронет приедет не в дружелюбном расположении духа, а чтобы защитить свои интересы: эту фразу он произносил постоянно. Защищая свои интересы в Грешемсбери, Скатчерд вполне мог наговорить сквайру массу неприятных слов, так что доктор не ждал, что визит пройдет мирно.

Когда год назад мы в последний раз видели сэра Луи Скатчерда, он собирался сделать мисс Торн предложение руки и сердца. В итоге намерение осуществилось через два дня после того, как Фрэнк Грешем сделал то же самое. Баронет отложил исполнение плана до покупки у друга Дженкинса дорогой арабской кобылы, воображая, что ценный подарок сможет отвлечь сердце Мэри от поклонника-конкурента. Бедной Мэри пришлось отказаться дважды: и от баронета, и от кобылы, что далось ей крайне нелегко. Сэр Луи быстро впадал в гнев и медленно остывал, так что Мэри пришлось принять бурный поток раздражения, который смело можно было назвать грубостью. Сэру Луи, в свою очередь, оставалось лишь смириться с поражением. Выждав три дня, баронет в глубоком разочаровании вернулся в Лондон, и с тех пор Мэри больше его не видела.

За первым письмом мистера Грейсона доктору Торну последовало второе, а затем явился подопечный собственной персоной, причем также потребовал почетного приема, но куда настойчивее, чем мистер Мортимер Газеби. Со станции в Барчестере сэр Луи прибыл в запряженном четверкой ландо и подкатил к двери доктора Торна с таким шиком, что у всех жителей Грешемсбери захватило дух. Еще бы! Долгие годы даже сквайр довольствовался парой лошадей, а четверку в деревне видели только во время приезда семейства Де Курси да еще когда леди Арабелла с выводком дочерей возвращалась домой после добытого с боем столичного сезона.

Сэр Луи, однако, прибыл с невероятной помпезностью, с весьма заносчивым видом откинувшись на подушки ландо, арендованного в таверне «Святой Георгий и дракон», и по уши закутавшись в меховую полость, хотя стояла середина лета. А сзади, на козлах, восседал слуга, еще более чванливый, чем хозяин, – личный лакей баронета и особый объект неприязни и презрения доктора Торна. Это был маленький человечек, изначально выбранный за удобный для верховой езды легкий вес, но если это качество считать достоинством, то оно осталось единственным. Обычный выходной костюм лакея состоял из короткого узкого сюртука, подпоясанного кожаным ремнем с блестящей пряжкой, жестко накрахмаленного белого шейного платка, кожаных бриджей, сапог и надетой набекрень шляпы с кокардой. Звали его Джон, но хозяин и его друзья сократили имя до Джо, однако безнаказанно так обращаться к нему могли только самые близкие баронету люди.