– Что нового у вашего пациента, доктор Филгрейв? – осведомился доктор Торн, слегка приподняв шляпу, прежде чем спешиться со взмыленного коня.

Доктор Филгрейв не смог удержаться от выражения высокомерного презрения: слегка вскинул голову, дернул шеей и сжал губы, но потом человек в нем все-таки возобладал над врачом, и он произнес:

– Сэра Луи больше нет в живых.

– На все воля Божия! – вздохнул доктор Торн.

– Смерть принесла облегчение, ибо последние дни выдались поистине устрашающими. Ваш приезд, доктор Торн, принесет утешение леди Скатчерд.

Проговорив эти слова и решив, что даже нынешние обстоятельства недостойны дальнейшего снисхождения, доктор Филгрейв скрылся в экипаже.

– Значит, уход дался тяжело. Ах, бедняга! Доктор Филгрейв, прежде чем уедете, позвольте заметить: не сомневаюсь, что, когда пациент попал в ваши руки, никакое медицинское искусство на свете уже не могло его спасти.

Доктор Филгрейв поклонился из экипажа, и после необычного обмена любезностями коллеги расстались, чтобы больше не встретиться – во всяком случае, на страницах нашего романа. О докторе Филгрейве следует сказать, что он возрастал в почестях по мере возрастания в годах и считался одним их признанных медицинских светил города Барчестера.

Леди Скатчерд коротала время печали на первом этаже, в своей каморке. С ней не было даже Ханны: экономка хлопотала наверху. Доктор вошел без объявления и увидел хозяйку сидящей на стуле, спиной к гладильному прессу, с крепко сжатыми на коленях руками. Она неподвижно смотрела в пространство, даже не заметив его появления, так что доктору пришлось слегка коснуться ее плеча, чтобы дать о себе знать. Леди Скатчерд подняла лицо, до такой степени измученное и полное страдания, что сердце друга наполнилось болью.

– Все кончено, дорогая, – произнес доктор Торн. – Так лучше, гораздо лучше.

Казалось, поначалу она не поняла смысла слов, но потом медленно, печально покачала головой. За то недолгое время, что доктор ее не видел, несчастная женщина постарела лет на двадцать.

Он придвинул стул, сел рядом, взял ее за руку и повторил негромко:

– Так лучше, леди Скатчерд. Лучше. Судьба бедного парня уже была предрешена. Хорошо, что мучения наконец закончились.

– Оба ушли, – едва слышно пробормотала страдалица. – Оба. Ах, доктор! Я осталась одна, совсем одна!

Он попытался что-то сказать в утешение, но разве можно утешить мать, потерявшую сына? Разве можно успокоить сердце, утратившее все, что дорого? Сэр Роджер не был нежным мужем, но все же оставался любимым. Сэр Луи тоже не был нежным сыном, однако оставался единственным ребенком. И вот обоих нет в живых. Стоит ли удивляться, что мир опустел?

Но доктор все говорил и говорил добрые слова и держал за руку несчастную женщину. Он знал, что не в силах сказать убедительное, но и сам звук его голоса приносил облегчение. Леди Скатчерд молча смотрела в пространство, лишь время от времени покачивая головой, словно горе придавило ее всей тяжестью.

Спустя некоторое время взгляд ее упал на что-то стоявшее на столе, и леди Скатчерд порывисто поднялась. Движение оказалось настолько неожиданным, что рука доктора провалилась в пустоту прежде, чем импульс достиг сознания. Стол был заставлен и завален всевозможными мелкими предметами, которые постепенно наполнили и весь дом, где поселилась тяжелая болезнь. Здесь стояли пузырьки, валялись аптекарские коробочки, беспорядочно теснились разрозненные чашки, миски и ложки, оставшиеся от тщетных попыток хоть как-то накормить больного. На тарелке засыхал кусок хлеба, рядом стояло оставленное доктором странное стеклянное приспособление и лежали куски фланели, которыми страдальцу растирали руки и ноги. В центре стола возвышалась совершенно чуждая окружению черная бутылка.