— Это ты к чему? — повернула голову, недобро глаза прищурив.

— Да не о тебе, — руками замахал. — Ой, и норов, слова ей не скажи. Давай мирно жить?

— Давай. Остальные кандидатуры выкладывай.

— Чего?

— Женщин одиноких!

— А! Так Аврора еще и Марина, Анна и Света.

— Четыре одиночки вместе? — обалдела рысь, села от новости.

— Да нет, в разных избах. В одной — одна, в другой — трое.

— О-оо! Разбавить надо. Трое-то эти какие?

— Так — сяк. Босячки. Клопы и то от голоду повывелись. Доходяжки местные. Домовиха их змеюка, едино слово, злая. Тебе прямо под стать… эээ, в смысле окрас у вас один, — язык прикусил, сообразив, что лишнего ляпнул.

— Все?

— Все.

— Так, — забродила по комнатке Непоседа, обдумывая услышанное. — Хозяин всех знает?

— А тож!

— Кто к Федору из них хорошо относится?

— Да почитай все с уважением.

— В он к кому с ним?

— Тож ко всем. А чего ему делить? Помочь завсегда не откажет, потому и ценють.

— Хорррошшо, — разлеглась, заурчала. Сытно в животе, в сон морит. А и вести неплохи — выбор богатый, будет пригляд за Федором. — Как пурга уймется, пойду познакомлюсь, погляжу на невест. Авось и приглядим чегоу…

Зевнула и глаза закрыла: кыш. Спать буду. День хлопотный впереди.

Федор чертыхался — от холода проснулся, сунулся печь топить, а дров нет в доме — на улицу идти надо. Попил прямо из чайника, громыхнул им о железку — подставку на печи, ноги в валенки сунул и пошел.

Непоседа уши навострила, подкралась к щелочке дверей, заглянула: чего там? Как погода? Улеглась маленько пуржица. Ну и нечего прохлаждаться, а то окоченеть недолго хозяину и с голоду помереть уже ей. Творог-то давно провалился, подводит живот.

Головой дверь открыла, лениво во двор прошла: оо! Ничего, ничего, — начала вылизываться, поглядывая вокруг: но запущено хозяйство. Слишком много всего и невкусного. А дворик оттого маленький, невзрачный. Вот к чему Феде столько построек? Надо бы сверху глянуть, наметить план уборки территории.

Взвилась на крышу низенькой сараюшки, когтями зацепилась за край, не допрыгнув, и заорала: больно ногти, блин! Выпусти, деревяшка противная!

— Ой и дуся ты! — снял ее Федор, кинув дрова. — Подрасти сперва, потом мышь летучую изображай.

Шазз! — по рукам, плечу мужчины взобралась и на крышу прыгнула: интересненько.

Фыр-р, снега-то! Чхи! Фу, — лапой по сугробу, взметая снежинки. Мало фигни всякой наставили, так еще и снегом по уши укрыли!

Федя, не дело! — сообщила, глядя на него сверху.

— Чёго орать теперь? Сама залезла. Куда вот понесло тебя? Мне не снять тебя, слышишь?

Зачем меня снимать? Ты штуку эту убери — обзор портит, понастроил, понимаешь!

— Слазь, а?

Рысуха передернулась и пошла по краю, к концу крыши. Вот здесь хороший обзор, — уселась, начала, щурясь, деревеньку оглядывать. Бело кругом, только пятна труб торчат, серым дымом стеклянный от мороза воздух раскрашивая, да черные пятна домов, крыши которых словно одеялом прикрыты. Н-да, долгонько же до кандидатур пробираться.

Лиственницы зазвенели от ветра и кошка уставилась на лес за околицей — родным повеяло, вольным. Рвануть бы туда через сугробы и крыши, полететь за зайцем, за… стоп, а что это мыши тут делают? Прямо под снегом у сраюшки Федора копошатся.