"Ох и задаст тебе Федор, как вернется", — выдал домовой.

"Отстань, — хвостом мотнула, — думать мешаешь!"

"Ой, ты глянь! — ладошками взмахнул, — думаить она! А чем думаешь, чучело дикое?! Утворила тут и вумну из себя строит! Тьфу ж ты, зараза с когтями! "

Рысь даже кончиками кисточек на ушах не повела — тощий сверток конвертов рассматривала. Нехорошо от него, почище, чем когда в снегу была. И лапой по нему дала — отлетел под шкаф, а оттуда не выцарапать, как не карябала глупую деревяшку, не рычала на забравший стопку шкаф, не билась с ним.

"Федю надо позвать", — решила и сообразила, что темно уже, а его так и нет.

"Да идет он. Сейчас получишь на орехи", — злорадно бросил домовой.

"Хватит нудеть", — на стол запрыгнула, в окно уставилась: огоньки по темно-синему фону ночи, вверху звезды, внизу светлячки окон изб и силуэт у калитки, точно Федор вернулся. Дверь схлопала, выключатель щелкнул и свет ударил по глазам рыси.

— Как ты тут без меня? — потрепал ее меж ушами мужчина, скинув верхнюю одежду.

"Пойдем, что покажу, — со стола спрыгнув в комнату, ринулась и давай мявкать стоя на бумажном хламе, — иди сюда!"

— Ну, чего ты?… Ой, ёё! — узрел погром Федор. — Ну, елы! Мы так не договаривались. Похозяйничала, здорово!

Тон с сердитыми нотками удивил Непоседу. "Не понял какую ценность я тебе нашла?" — закружила вокруг.

Федор присел на корточки, начал разбирать бумажный завал: "Комсомольская правда", "Юный натуралист" — в сторону, на растопку пойдут, фотографии в альбом.

— Перестань крутиться, — отпихнул рысь. — Ладно, согласен, порядок надо наводить. Но это не я макулатуру собирал, тетка моя, царствие ей небесное. Вот она, видишь какая? — поднял фото женщины, рысь понюхала и фыркнула — оценила Глафиру. Федор засмеялся над ее растерянной мордочкой и сам над собой — с кем разговаривает, кому показывает? — Кому скажи, дожил, с дикошарой кошкой разговариваю. Дошел до точки, все. А знаешь, — погладил ее, к себе притянул. — Животина-то, она порой боле человека понимает.

Сел, фотографии перебирать начал, Непоседе показывать:

— Это я с Иваном, друг мой был закадычный. Голова. Сейчас большую должность в городе занимает, да-а. А это… не знаю, — покрутил старый снимок с пожелтевшими краями. — Поди какой предок мой. Эту точно помню, Катерина — к Варваре приезжала, то ли дочь ее, то ли племяшка. Смешная. Мы с пацанами за ней табуном ходили, было. Городская, что ты. А это… — и замер: надо же, мама. Красивая, молодая, улыбка что свет, и он, маленький совсем еще, на руках у нее. Вместе. — Эх, мама, мама.

А вот еще мама. Улыбается, его, уже трехлетку, обнимает. Посмотрел бы кто чужой, подумал — любит, только любящие так смотрят на тебя, так обнимают. Но неправда это, потому что любящие не бросают любимых.

Выкинуть бы фото, а рука не поднимается.

Решил порвать, а Непоседа в руку вцепилась, зубами легонько прикусила, не до крови — с намеком.

— Странная ты кошка, — посмотрел на нее, потом на фото и отложил его. — Согласен, не дело. Вот ведь как выходит: ты сирота и я, твою мать я убил, моя сама меня кинула, и оба мы с тобой одиноки. А может, как в том, что ты осиротела, и я в своем сиротстве виноват?

Кошка смотрела на него и как положено животному молчала. Взгляд же разумный, человечий, и чувство, что слышит и прекрасно все понимает.