На сём прощевай, сестрица любимая. Феденьку поцелуй от меня. Берегите себя."

Федор на кошку посмотрел:

— На вахту она устроилась, значит? Тетка обмолвилась раз, что на заработки подалась. А куда делась-то? Ну, пусть даже год, дальше-то что? Беспокоилась она… Замуж, поди, вышла и осталась еще на вахту, потом еще или вовсе укатила с мужем. Заботливая какая выискалась, «обнову».

Рысь вздохнула. В голосе мужчины слышалась обида, да тяжелая, въевшаяся в сердце, и будила непонятную вину, жалость такую, что хоть лицо ему вылизывай.

Федор письмо аккуратно сложил, в конверт обратно убрал, второе взял.

"Маша весточку послала, не в июле выйдет — в августе только. Выходит, не месяц, а два мне работать за нее. То и лучше, больше прибыли, но выходит, что обманула я тебя, сестренка, и на два месяца Феденьку под твой пригляд оставила. Не серчай, милая, оно к лучшему — больше заработаю. Уйти, конечно, хоть сейчас могу, да неудобно людей подводить и от лишней копейки глупо отказываться. Еще месяц, Глашенька. Ты там Феденьке объясни, что мама помнит и любит его, просто так вот сложилось, что задерживается. Скучаю по нему шибко. Поцелуй от меня и обними".

Мужчина письмо откинул, встал. Сундук открыл, бутылку достал.

"Это ты чего удумал?" — зашипела рысь, красться начала, уши прижимая и всем видом предупреждая — только посмей — кинусь.

— Тронешь — на улицу выкину! — предупредил Федор. — Да пойми ты, зверюга глупая, душа у меня болит. Тебя вот я осиротил, а меня кто? Обновка какая-то, жадность мамкина. Уйди, говорю!

Рысь притихла, распласталась по полу, глаз с человека не спуская.

Тот крышку свинтил, хлебнул прямо из горла отравы. Губы оттер, зажмурился:

— "Обнова", «квартира», а я как? Нет, ты скажи мне, лохматая, я — то как?

Осел у сундука, глаза стеклянные:

— Я ведь ждал ее… как я ее ждал… Знаешь, какая она была? Веселая, добрая. Песни пела, заслушаешься.

И головой замотал, лицо ладонью оттер, засмеялся зло:

— Одна променяла, вторая. Что мать, что жена. И той, и другой жизнь красивая соблазнилась, и кинули, будто вещь я какая? А разве ж человек вещь? Разве ж правильно это, так вот, как с кастрюлей какой или ведром.

Протащился к письмам, забрал и на кухню, за стол сел. Открыл еще одно, хлебнул горькой из горла и читать начал. Рысь рядом села, на стол запрыгнув и кося на бутылку с края. Пока Федя ее рукой держит — не выцарапать, а как выпустит — лапой махни и все, упадет, разобьется. Надо бы потом в сундук проникнуть, посмотреть, чего там еще и много ли гадости этой. Нагадить на нее, что ли? Авось побрезгует после брать.

Одно письмо в сторону ушло, второе. В бутылке все меньше жидкости, лицо Федора все мрачнее. Последнее читать начал и хлопнул его о стол, ладонью придавил, на рысь уставился:

— Ничего не понимаю.

Та уши навострила: "чего там?"

— Хочешь прочитаю? "Дорогая Глафира"… тым-тым, вот! "Маша вовсе не приедет, уволилась. Мне предложили за нее остаться, но сердце к вам рвется и я отказалась. Девочки говорят зря, дура, мол, чего от прибытка нос воротишь, да женихи вон слоняются, только помани. А мальцу отец нужен, не вытянешь одна. Они правы, конечно. Но опять же, как оно Федя воспримет? Как отчим к нему будет. Такие тут страсти рассказывают, ужасть прямо, Глафира. Чем больше слушаю, тем больше к вам хочу. Бригадиру сказала, что все, уезжаю. Тот просил до 1 сентября остаться, шибко просил. Мужчина он уважительный, жалко его, много на себе тянет, я согласилась остаться и еле отработала.