|
Мужчина он уважительный, жалко его, много на себе тянет, я согласилась остаться и еле отработала. Все, завтра домой. Вещи сложила, деньги все в целости, в чемодан запрятала. Прости уж, что с опозданием еду. Феденьку там поцелуй, извинись за меня. Поди извелся, как я. Но десятого буду. Может и раньше, если транспорт не задержат. Уезжает нас пятеро. Степан Ильич, про которого я тебе писала, со мной хочет ехать, с Федей познакомиться. Если сладятся, может и отвечу ему «да», а так не стала. Но он мужчина хороший, понял все правильно".
И где она? Куда уехала? Со Степаном Ильичем куда завернула? Бабы, да? Одно говорят, другое делают. Ничего, транспорт у нее задерживается? Сколько лет-то минуло? Больше двадцати. Рысь поднялась, потянулась и мявкнула, ругаясь. — Поори еще. Тоже — дура! Все вы, семя бабье, одним мазаны! А ну, кыш отсюда! Откинул со стола. Кошка в печь врезалась и замерла на полу, с осуждением на мужчину глядя. Кинуться — лень что-то стало. Да и обидно ни за что, ни про что получить. Гадость это в нем говорит, напился. Вот так губят жизнь свою, а потом кого-то винят. Эх, человек! А Федор задумчиво смял пожелтевший лист, уставился в окно, где ни зги не видать — темно, как в душе. — Что же это? Променяла, значит? Не ко двору сын-то стал? За что, мама? Помешал бы тебе или Ильичу твоему? И долой с глаз, да? Ни строчки, ни ответа, ни привета. А тетя Глаша все вздыхала, плакала. И ни слова мне о тебе, ни слова. Стыдно, видно, за сестру было. Ей — тетке, а тебе — матери, нет… Она когда помирала, парализовало ее, говорить не может, все силилась сказать мне что-то. Не об этих ли письмах? Федор тяжело поднялся и пошел к печи, открыл заслонку и кинул в жар бумагу: — Пропади ж ты пропадом! Бухнулся на постель, не раздеваясь, подушкой голову накрыл.
Глава 5
Непоседа еле утра дождалась. Только рассвело, домового из дома на улицу погнала: "Невест показывай, лежебока!" Тот ворча потащился в сенки, а на улице закочевряжился: "сама иди!" "Нет уж! — и лапой его вперед себя, — двигай!" "Замерзну ж, извергиня!" "Ничто с тобой не станется!" "Не знашь, не говори! — за косяк уцепился. — У мя конституция хлипка. К теплу приученная, а от морозу насморк схватить могу, занедужить. Отцепись, зверюга, грю! Погубишь ты мя! Ай, что твориться! Отэдь, сказываю! Оооой, спаситя!!" "Вот идиёт! — фыркнула кошка. Лапой попыталась откинуть, не получилось. Вздохнула. — Ладно, что с тебя убогого возьмешь? Показывай, где женщины живут, сам пойду разбираться". "Другое дело, — стих тут же и деловито по снегу к калитке пошагал. Прыгнул на жердь забора и руку простер. — Вона, вона и вона"! Рысь за ним на доску прыгнула, воздух потянула ноздрями — съедобным пахнет, жильем человечьим. Только указки деда ей ни о чем не сказали. "Точней давай, а то с собой потащу". "Ой, ну и тупа ж ты! Вона, грю, Августа живет, вона Варвара, и там остальны. Чё непонятно?" "Тебе может и понятно. Ладно, сама разберусь", — встряхнула шерстку презрительно и в снег сиганула, побрела скачками по сугробам к указанным избам. Сперва Аврора, Анна, Света и кто-то там еще. Самое большое количество кандидатур и все в одной избе. Вот она, косоватая, бочком снегом укутанная. Через заборчик недужный пробраться не проблема, потом на подоконник, внутрь заглянуть. О-о, малявки за столом сидят, почитай, рыси годками подстать. Одна тыкать в оконце стала, на рысь показывая, глупая, смешная. А тут старая женщина в платочке появилась и как заголосит, что Непоседу в снег ринуло. |
