— Это что получается? Бабы — одиночки кошек заводят, и я, бирюк, бабами кинутый, рысуху завел? — головой качнул, хмыкнув. — Ой, дожил.

Рысь к шкафу подошла, легла и лапой что-то вытащить норовила, на Федора глядя со значением.

— Чего там? Мышка что ли?

"Нет. Помоги достать и сам узнаешь. Это важно. Не могу объяснить, но чувствую — это очень важно. Может, ты поймешь, мне расскажешь?"

— Что ты туда загнала? — сказал, смирившись, что Непоседа так и будет карябать шкаф, пока не вытащит одно ей ведомое из-под него. Заглянул, отодвигая кошку, и увидел сверток писем, скрепленный розовой тесемкой, выцветшей, как срезанные розы, поставленные на окно в поток солнечного света.

Федор вытащил тощую пачку и повертел в руке: старые письма в желтоватых от времени конвертах будили в нем тревогу, странное чувство, подобное тому, что возникает, когда хочешь искупаться в незнакомом водоеме. Желание борется с осторожностью, жажда охладить тело, смыть пот и жар — с почти суеверным страхом перед неизвестностью, за которой обязательно кажется, что прячется нечто отвратительное, кровожадное, насмешливое и подлое.

Он смотрел на имена отправителя и получателя и чувствовал, как заходится сердце.

"Глафире Ивановне Воркутовой от Тамары Ивановны Шишкиной".

Мама… Мама?

Руки дрожали, распутывая узелок тесьмы, освободили стянутые конверты, открывая даты на штемпеле. Июнь, июнь, июль, август, август. Мать его к тетке в конце мая привезла и обещала забрать в конце июля, край, в начале августа. Но ни в конце лета, ни в начале осени, ни зимой, ни следующей весной, ни через год, ни через десять — не явилась.

Он думал сначала — случилось что, потом начал понимать — бросила. Но еще не смирился тогда с этой мыслью, она смиряла его с годами. И не знал, что мама писала тетке, не читал писем, не подозревал об их существовании.

Почему тетка скрывала их? Почему прятала? Что в них?

Рысь улеглась на колено мужчины и пристально уставилась ему в лицо: "читай, ну?"

Федор открыл первое и, замирая, прочел: "Милая моя сестра, Глафира Ивановна, здравствуй! Как там у вас дела, как ты, как Феденька? Не балует ли, слушается ли тебя? Не болеете ли? У меня все хорошо, устроилась. Маша, за которую меня взяли, четвертого июля уже должна вернуться. Как я тебе говорила, она уехала к жениху, должны они свадьбу сладить, а я тем временем за нее поработаю, денег подкоплю. Платят здесь очень много, нам бы с Феденькой надолго хватило. Может, и жизнь свою устрою? Женщин здесь почти нет, одни мужчины. Пьют, окаянные, спасу нет. Как с вахты придут, пьют, потом спят и на вахту. Но тихие, уважительные, без всяких там гадостей и сальностей. А пьют с тоски, скорей, с устатку. Опять же водки и нет почти, так изыскивают возможности, брагу ставят. Бригадир их давеча лютовал, одного премии лишил. Но то за дело, чего ж так-то открыто пить? Наш-то начальник человек спокойный, терпимый да уважительный. Женщины в коллективе добрые. Павлина Приходько, с Украины, повариха мастеровитая и женщина хоть куда. А еще Лена Звирулько и Катерина Андреева — обе со Свердловска. Вот и весь коллектив. Еще в медпункте женщина, строгая шибко, не подступись, Ольга Григорьевна. Остальные опять мужчины. Даже повара. Но ладно все, хорошо. Одно сердце давит: как вы там? Посуду мою, а сама все думаю, как вы? И все успокаиваю себя — месяц всего-то и дома буду, с деньгами. Феденьке к зиме обнову справить будет с чего, за квартиру заплатить, а то погнала бы к осени хозяйка и куда бы мы с ним? Не дело, милая моя сестрица, мальцу-то по чужим избам ютиться. Здесь, слышала, на квартиру некоторые зарабатывают. Старатель один баял, однокомнатную купил после вахты. Хорошо бы, но это почти год работать надо, а мне то не выдержать без Феденьки. И с ним — не дело.