Через открытую дверь в лицо сразу ударил такой поток воздуха, что глаза заслезились. Внизу быстро поползли назад бетонка, какие-то склады, стоянки техники, потом аэродромная сетка, редкие дома на окраине Кабула. Мы поднялись выше, и город открылся передо мной как на ладони.

Я ожидал увидеть что-то другое. Всё-таки столица чужой страны, про которую у нас столько говорили. А увидел пыль. Просто бесконечную серо-жёлтую пыль, плоские глинобитные коробки, узкие улицы, редкие деревья и какие-то бесформенные развалины. Местами по дорогам ползли машины — старые грузовики, легковушки, шли ослы с телегами. С высоты всё это выглядело игрушечным, но почему-то не мирным. Даже сверху город казался злым и грязным.

Наш Ми-8 шёл невысоко, метров сто пятьдесят, может двести над землёй. Второй транспортник держался справа чуть позади. А вот две двадцатьчетвёрки работали как сторожевые псы — одна впереди левее, вторая сзади правее. Они то приподнимались, то уходили ниже, слегка рыскали, перекрывая сектора. Даже мне, человеку далёкому от авиации, было ясно: летят не прогулочным строем, а как положено в зоне, где могут стрелять снизу.

Морозов сидел в кабине пилотов, но постоянно оборачивался назад, проверяя нас. Лицо у него было спокойное, будто он на дачу едет, а не летит в боевом вертолете, который каждый местный моджахед мечтает ссадить с неба и опустить на грешную землю, желательно в виде обломков.

Спецназовцы в салоне молчали, да и невозможно было разговаривать в таком шуме. Двенадцать мужиков сидели на лавках вдоль бортов, с вещмешками между ног, и все как один пялились в иллюминаторы, на проплывающую внизу землю.

Минут через десять Кабул окончательно остался позади, и под нами пошла голая каменная страна. Сначала редкие холмы. Потом каменные складки. Потом настоящие горы.

С воздуха они выглядели не как на картинках в учебниках — красивые снежные пики и романтика. Нет. Это были серо-бурые, рваные, мёртвые камни, местами покрытые клочками грязного снега. Ущелья, расщелины, обрывы. Ни леса, ни нормальной травы. Только иногда тонкая нитка дороги внизу, да темные, извилистые линии рек и ручьёв. И в каждой такой складке, как сразу начинало казаться, вполне мог сидеть кто-нибудь с ДШК или ПЗРК, мечтая именно в этот день испортить нам настроение.

Я обернулся на борттехника, и встретился с ним взглядом. Он ткнул пальцем вниз, потом двумя пальцами себе в глаза. Смотри мол, не отвлекайся. Я и смотрел.

Сначала просто таращился на землю, ничего не понимая. Камни, русла высохших рек, глиняные мазанки, какие-то тропы. Потом постепенно глаз начал цепляться за детали. Вот группа чёрных точек у дороги — люди. Вот два грузовика внизу. Вот на склоне что-то блеснуло. Я вздрогнул и уже почти нажал на спусковой крючок пулемёта, но понял, что это солнце ударило в кусок жести.

Время тянулось почти бесконечно, а мы всё летели и летели среди гор, Вертолеты выписывали виражи между скалами, крутились по спирали набирая высоту, потом падали вниз скользя вдоль склонов, потом всё повторялось снова. Пот стекал по спине под бронежилетом, хотя в кабине было чертовски холодно. ПКМ стоял передо мной тяжёлый, надёжный, с уже заведённой лентой. Ствол смотрел в серое ущелье, которое медленно наползало под нас. Я держался за рукоятку, и отчётливо понимал. В нас могут сейчас начать стрелять по-настоящему и я, пристёгнутый к полу тросом как собака у будки, буду стрелять в ответ. Накаркал…

В этот момент одна из Ми-24 впереди резко качнулась и ушёл чуть вниз, ныряя в узость ущелья. Остальные машины потянулись за ним. Свет в отсеке заморгал, и я тут же повернул голову в сторону бортинженера.

Егорыч жестом показал мне чтобы я встал, и смотрел на землю. Потом наклонился к ближайшему спецназовцу, и что-то проорал ему на ухо. Тот вскочил и подбежав ко мне заорал прямо в лицо.