— В горы ещё пойдёшь?

Вопрос был странный. Будто он не приказывал, а действительно спрашивал. Я пожал плечами.

— А куда я денусь? Пойду товарищ старший лейтенант.

Морозов коротко усмехнулся.

— Ну мало ли. Бывает у нас, попал в передрягу, и вроде нормально отработал, вел себя достойно, а после возвращения готов на что угодно, лишь бы снова на боевые не попасть. Таких мы с собой не берем. Нет на них надежды. Вот я и спрашиваю. Тебе круто досталось, только прибыл, и уже в два серьезных замеса попал. Но теперь я вижу, что я в тебе не ошибся. Теперь ты точно наш человек, Серёгин.

Вот и всё. После этих слов закончился тот короткий промежуток, когда я ещё мог считать себя случайным человеком в группе Морозова.

Февраль пролетел странно. Дни вроде тянулись долго, а месяц исчез почти незаметно. Санчасть, перевязки, потом я вернулся в расположение группы и постепенно, как-то незаметно втянулся в странную, опасную, но всё же интересную жизнь отряда.

В первый раз после ранения меня на выход не взяли. Капитан-медик лично пришёл к Морозову и устроил такой скандал, что даже старлей только молча смотрел на него исподлобья и не перебивал.

— Ещё раз увижу Серёгина в горах раньше срока, — орал капитан, — я его не в санчасть положу, а к командиру отряда отведу! И тебя туда же, Морозов! Один у меня с дыркой в шее бегает, второй с рукой на перевязи командовать пытается! Вы там что, соревнование устроили, кто быстрее инвалидом станет?

Морозов выслушал, потом спокойно сказал:

— Понял.

Но по лицу было видно, что понял он только одно: медик временно мешает работе.

Через неделю меня выписали. Ещё через несколько дней я уже снова таскал ПКМ, будто ничего не было. Шея первое время напоминала о себе, особенно если резко повернуть голову или надеть ремень пулемёта неудачно. Потом привык. К середине марта я уже почти два месяца был на базе.

За это время наша группа ходила на боевые ещё шесть раз. Не все выходы были такими, как тот под Мараварой. Иногда просто сидели в горах двое суток и возвращались ни с чем. Иногда осматривали тропы, закладки, старые стоянки, брошенные кишлаки. Иногда выходили прикрывать отход других групп. Иногда сами попадали под обстрел и лежали часами в камнях, ожидая, пока духам надоест тратить патроны.

Ещё одиннадцать раз я летал на облёты, что тоже считалось боевым выходом. Правда очень странным, и не таким сложным как пеший, но тем не менее. Полтора часа полета на вертолёте, потом на базу. Иногда так мы вылетали по несколько раз за один день.

Сидишь в Ми-8 у борта, под ногами короб, пулемёт между коленей, ветер рвёт лицо, вертолёт идёт вдоль ущелья, а ты смотришь вниз до боли в глазах. Крыши дувалов, тропы, арыки, сады, каменные стены, козьи загоны, люди. Где караван? Где свежая тропа? Где место, с которого могут дать по вертушке?

При обнаружении подозрительного каравана или группы людей вертолеты совершали облет на малой высоте. Летчики подавали сигнал к остановке очередью из курсового пулемета перед караваном. Если караван пытался скрыться или рассредоточиться, по нему могли открыть огонь на поражение. Группа обычно состояла из четырех вертолетов: два Ми-8 с десантом и два Ми-24 для огневого прикрытия. Пока Ми-24 барражировали сверху, держа караван под прицелом, один или два Ми-8 совершали посадку неподалеку. Спецназовцы высаживались и быстро занимали круговую оборону, прикрывая досмотровую подгруппу. Я со своим пулеметом, собственно, и был всегда в группе прикрытия.

Досмотровая группа заставляла караванщиков отойти от вьючных животных или машин на безопасное расстояние и сесть на землю, потом проверяла тюки, ящики и содержимое машин. Искали оружие, боеприпасы и запрещенную литературу. Проверяли и одежду, и наличие документов у погонщиков. Если груз чист — группа быстро сворачивалась, садилась в вертолеты и продолжала облет.